Главная / Аналитика / Материалы / История

ШТУРМАНЫ БУДУЩЕЙ БУРИ

Штурманы будущей бури

Очерк об Чернышевском Николае Гавриловиче​

Военный суд был короток, а приговор окончателен: семерых, во главе с капитаном Гусевым, расстрелять; а девять остальных – в Сибирь, навечно. Имена осужденных тщательно скрывали.

Царские войска – целый армейский корпус – походным маршем двигались на запад, в Европу. Шел 1849 год. Революция, начавшаяся в Париже, полыхала теперь в Центральной Европе. На подавление венгерской революции и двигался корпус. Повинуясь преступным приказам, армия усмиряла повстанцев.

Но неслыханное дело – капитан российской армии Алексей Гусев отказался быть карателем. Он начал объяснять молодым офицерам, унтер-офицерам и солдатам, что венгерский народ борется за свою свободу и никто не должен мешать ему, тем более армия России.

Капитан Гусев читал Фурье, он не пропускал ни одной книжки «Отечественных записок», где Белинский и Герцен призывали уважать человеческую личность и, не упоминая о социализме, говорили об идеалах, без которых человек жить не может. Он знал, на что идет, но иначе поступить не мог.

Приговор военного суда был скор и краток…

Европа еще плохо знала Россию. Она видела на бульварах своих столиц помещичьих сынков, проматывающих деньги, скучающих барынь с приживалками, бородатых купцов, пришедших на судах с лесом и кожей. Европа читала о грубых жандармах, вороватых чиновниках, забитых крестьянах. Но с сороковых годов все резче и громче стал раздаваться голос другой России. Одни за другими становятся известными и вызывают удивление имена русских писателей, журналистов, офицеров. Сперва единицы, затем десятки, сотни, а потом и тысячи людей шли на верную гибель за свои убеждения, за счастье других людей.

Пораженный их нравственной красотой, добрый и честный американец Марк Твен впоследствии писал: «Какое величие души. Я думаю, только жестокий русский деспотизм мог породить таких людей. По доброй воле пойти на жизнь, полную мучений, и в конце концов на смерть только ради блага других – такого мученичества, я думаю, не знала ни одна страна, кроме России…»

Не только таможенники на границах и жандармы в городах бдительно следили, чтобы книги о справедливом обществе будущего не могли проникнуть в Россию.

Армия чиновников – от цензора до министра – вчитывалась в каждое слово статей и книг, по буквам разбирала каждую рукопись, просвечивая ее насквозь. Страшились идей социализма. Смертельно боялись революции. Когда в феврале 1848 года над Парижем грянула очередная революционная буря, императорский Петербург был ошеломлен. Как рассказывают современники, Николай Первый, получив депешу о свержении монархии Луи Филиппа, объявил на балу, прервав танцы: «Седлайте коней, господа! Во Франции объявлена республика».

Еще больше, чем республики, царская власть боялась идей социализма и коммунизма. Но идеи не знают границ… Как почтовые голуби, они летят и летят, минуя кордоны. Из страны в страну, от человека к человеку.

Идеи справедливости часто опережали свое время. Особенно в России, развитие которой было задержано на многие века изнурительной борьбой против нашествий из Азии. Развалины городов, тысячи погибших в русских княжествах, унизительный плен и чужеземное иго – вот какой ценой остановила Россия конницу азиатских завоевателей, рвавшуюся в Европу.

Уже многие века в университетах Оксфорда и Болоньи, Парижа и Праги гремели диспуты, читались лекции, любознательные школяры перерывали старинные библиотеки.

А в России, с опозданием на триста, а то и на пятьсот лет, великий Ломоносов основывал первый университет, да и то ломая и разрывая путы и рогатки, которые выдвигались попами, чиновниками, всей застойной стариной и высокомерными наемниками.

На английской и французской земле уже не было уголка, где бы не гремели станки, не дымились фабрики.

В России же лишь изредка среди тысячеверстных полей и лесов встречались мастерские, да кое-где по берегам рек и озер, около Уральских гор и в юном еще Петербурге согнанные мужики лили чугун, ковали железо, ладили суда.

Крепостное право накрепко сковывало миллионы людей.

Мечты о лучшей жизни, о справедливости жили в России среди миллионов крестьян, передавались от дедов к отцам и внукам. Главное – нет воли. Нет и своей земли. Последний мальчишка-подмастерье в лондонских мастерских свободнее пожилого русского крестьянина-пчеловода или столяра-умельца, которого могут высечь на конюшне, оторвать от семьи и продать, как собаку, на площади губернского города.

В Париже рушили королевскую тюрьму, над городом гремели «свобода», «равенство» и «братство», а в России стояла тягучая, вековая тишина.

Но это была обманчивая тишина. Россия – да и не только Россия – услышала голос Радищева.

Немало было людей, уже понимавших, что крепостной строй – тяжелейшая гиря на ногах народа. Но Александр Николаевич Радищев первым призвал уничтожить этот строй. Он видел Россию свободной республикой, страной справедливости. Ода «Вольность» и «Путешествие из Петербурга в Москву» напугали царскую власть не меньше пугачевского восстания. Радищев не мечтал об уравнительном коммунистическом строе, он не шел по стопам Мора и Кампанеллы. Но в его сочинениях уже была особенность, всегда отличавшая затем русскую революционную мысль, – великое чувство справедливости, обращение к народу, боль за него. Стремление немедленно, теперь, не откладывая на будущее, выступить и завоевать справедливость.

Пример американцев и французов, боровшихся за свободу, был перед глазами Радищева.

Из отсталой крепостной России Радищев сумел разглядеть ненавистные ему черты несправедливости и неравенства даже в самой передовой заокеанской стране: «Сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не имеют ни надежного пропитания, ни собственного от зноя и мраза укрова». Тысячи бездомных и голодных негров, уничтожение индейцев – нет, не таков идеал будущего для Радищева. Каково оно, это будущее, он не знал. Ясно было одно: ни унизительной торговли белыми и черными рабами, ни самовластия помещика и плантатора не будет. Свободные работники будут трудиться на свободной от царей и помещиков земле. Осуждение несправедливости в любой ее форме, критический взгляд на буржуазный мир, далеко обогнавший Россию, берут свое начало в бессмертных строках Радищева.

Он был предтечей во всем.

Он первым открыто выступил против царской и помещичьей силы на защиту народа. Первым в императорском Петербурге, на Грязной улице, в пяти минутах ходьбы от Невского проспекта, напечатал бесстрашный вызов миру несправедливости, свое «Путешествие…». Он первым проложил путь революционерам сквозь неповоротливые ворота в казематы Петропавловской крепости и оттуда – в Сибирь.

Он был первым, кого услышала не только Россия, но и Европа.

Идеи не знают границ…

Мечты западных утопистов доходили до России, они попадали здесь на подготовленную почву.

В год французской революции в России был издан перевод «Утопии» Мора. Книга эта, вышедшая под названием «Картина всевозможного лучшего правления, или Утопия канцлера Томаса Моруса» была немедленно конфискована и сожжена. Но семя упало. О «добродетельном выдающемся муже» Томасе Море было рассказано в конце XVIII века даже в «Детском чтении для ума и разума».

А через двадцать – тридцать лет передовые русские люди уже лично знакомятся с великими мыслителями Европы, читают их книги и статьи. Даже среди авторов, которых читал молодой человек 20-х годов Евгений Онегин, Пушкин называет имя аббата Мабли…

Участник Отечественной войны 1812 года, вошедший в Париж с войсками русской армии, будущий декабрист Лунин знакомится с Сен-Симоном. Он восхищен умом и глубиной автора «Писем женевского обитателя». И Сен-Симону понравился его молодой собеседник. Узнав, что Лунин должен возвращаться в Россию, Сен-Симон, как вспоминает Ипполит Оже, сказал: «Опять умный человек ускользает от меня! Через вас я бы завязал сношения с молодым народом… Там хорошая почва для принятия нового учения».

И другой декабрист – полковник Пестель, вождь восстания и мыслитель – пристально вчитывался в страницы сен-симоновских изданий.

Но такова уж судьба всех, кто соприкасался с идеями справедливости в России, – крепости никто не миновал. Эти идеи в императорской России как бы испытывались на прочность и стойкость. Не миновали крепости ни Лунин, ни Пестель, ни сотни их единомышленников. Одни были повешены, других с кандалами на ногах отправили в сибирские рудники. Но поиск идей справедливости уже не останавливался.

В газеты прорывались скупые сведения о сенсимонистах, а в ноябре 1837 года в «Литературных прибавлениях» к «Русскому инвалиду» появляется анонимная статья о Фурье, где рассказывалось, как «великий преобразователь умер в чердаке; забытый, оставленный всеми гений, посвятивший всю жизнь свою для блага человечества, жил в нищете, не имея часто насущного хлеба».

Через много лет Огарев писал в «Исповеди лишнего человека» о людях своего поколения:

 

И тут втроем мы, – дети декабристов

И мира нового ученики,

Ученики Фурье и Сен-Симона –

Мы поклялись, что посвятим всю жизнь

Народу и его освобожденью,

Основою положим соцьялизм.

 

Особенно глубоко идеи искателей справедливости запали в души двух друзей, двух студентов Московского университета – Герцена и Огарева. Впоследствии Герцен вспоминал об этом времени в «Былом и думах»: «Тридцать лет тому назад Россия будущего существовала исключительно между несколькими мальчиками, только что вышедшими из детства, до того ничтожными и незаметными, что им было достаточно места между ступней самодержавных ботфорт и землей, а в них было наследие 14 декабря…»

Юноши, вчерашние мальчики, зачитываются Сен-Симоном, видят в социализме будущее людей. Это не было случайным интересом.

Герцену и Огареву становилось ясно, что рассчитывать на дворянский заговор больше нельзя. Все выступления за народ, но без народа обречены.

Был еще один путь – следовать Западной Европе, ее революциям. В июле 1830 года над Парижем загремел революционный гром. Не только во Франции, но и во всей Европе, вплоть до России, ждали очищающей грозы. Вновь зазвучали бессмертные слова: свобода, равенство, братство, права человека. Народ вновь воздвиг баррикады.

В Польше также поднялись знамена борьбы против царизма: ожидали помощи из Парижа. Но гром стихал. Вышедший на площади Лиона и Парижа народ был предан – в него стреляли те, кто вчера еще призывал к борьбе за свободу. Восставшую Польшу бросили на произвол судьбы, на растерзание николаевской военщине. Все осталось по-прежнему, спекулянты и банкиры – разжиревшие буржуа больше боялись народа, чем аристократии и короля.

Такие революции России не были нужны.

Но из Западной Европы шли не только вести о предательстве народной борьбы. Франция, как говорил впоследствии Владимир Ильич Ленин, «разливала по всей Европе идеи социализма».

Волны этого разлива докатывались до России.

Но, чтобы пробудить народ к этим выступлениям, нужно было слепую и неукротимую ярость стихийных мужицких бунтов соединить с идеей социализма, справедливого общественного устройства. Но как это сделать? Навстречу неграмотным недоверчивым людям, еще не знающим своей великой неразбуженной силы, выходят одиночки, стремящиеся пробудить в народе чувство собственного достоинства, открыть ему глаза на то, что может быть совсем другая, не похожая на нынешнюю, жизнь.

Не могла свободная человеческая мысль мириться с подавлением личности, жестокостью и несправедливостью.

В этом и проявлялась одна из главных национальных особенностей развития русской общественной мысли.

Владимир Ильич Ленин так образно сказал о развитии русской мысли в девятнадцатом веке: «Марксизм, как единственно правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий…»

Обратим внимание на этот глагол: «выстрадала».

Точнее не скажешь. В этом слове горе, боль, терпение, невзгоды. Обычно его применяют, когда говорят о личных страданиях, перенесенных и преодоленных отдельными людьми. А Ленин говорит о целой стране, о целом периоде – полвека – в истории ее мысли.

 

* * *

…Все начиналось просто и обыкновенно. Да, если бы этим людям сказали, что они и их встречи до ужаса испугают императорское правительство, что каждый их шаг войдет в историю, – они ни за что не поверили бы.

В сороковых годах прошлого века в деревянном покосившемся доме в конце Садовой улицы Петербурга, около Покровской площади, населенной мелкими чиновниками и другим незначительным людом, каждую пятницу собирались молодые люди. Здесь были литераторы, офицеры, студенты, инженеры, чиновники. Они говорили о прочитанных книгах, спорили, читали стихи, смеялись и сердились, делились новостями. Это было обычное человеческое общение, так же необходимое для развития людей, как школа или книга.

Вот это-то и было страшно властям и сразу показалось подозрительным. Секретные агенты Третьего отделения доносили, что собиравшиеся в этом доме, «оставаясь до 3-х или 4-х часов за полночь, в карты не играли». В жандармских головах никак не укладывалось, что люди могут, собираясь по вечерам, не пить водку и не посвящать всех своих умственных сил преферансу и висту. Конечно это было подозрительно!

Прошло немного времени, и в доме на Садовой среди десятков честных, горячих и восторженных людей появился провокатор. С этого момента все, что происходило в доме Петрашевского (так звали хозяина), во всех подробностях становилось известным в канцеляриях тайной полиции. Судьба каждого из входивших в дом была решена.

А у Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского собирались смелые люди. Примером для всех был сам хозяин – ученый, мыслитель, мечтатель. Человек независимый во всем – в мыслях, в поведении, даже в одежде. В николаевском Петербурге, где строго регламентировалось, кому что носить, кому быть в усах, а кому бритым, Петрашевский в плаще и широкополой шляпе, с большой бородой и длинными волосами вызывал удивление. Но удивлялись не только его своеобразному виду. Еще большее недоумение вызывало то, что способный человек, окончивший привилегированный Александровский лицей, не стремился к должности, не делал карьеры, не гнался за деньгами и орденами. Он стремился просто делать добро людям, например, бесплатно давал юридические советы, писал прошения, хлопотал за неграмотных, обиженных и забитых людей.

Он делает то, что, по его убеждению, должен был делать каждый честный и справедливый человек в России: просвещать людей, день за днем убеждать трудовой люд, что надо перестроить все до основания в стране, создать подлинно справедливый строй. Петрашевский использует все возможные средства для пропаганды – например, издает «Карманный словарь иностранных слов», где осторожно разъясняет идеи социализма.

Петрашевский был убежден, что источники всех несчастий человека надо искать не в нем самом, а в тех условиях, в которых он живет, в «самом устройстве житейских отношений».

Почему многие люди в России нищи, голодны, бедны, раздражительны, озлоблены, запуганы? Ведь по природе же человек не таков. Петрашевский любил людей. Именно поэтому он был убежден, что делу не поможет никакая проповедь любви к ближнему. Надо изменить среду, сделать ее достойной человека. А для этого ее следует изучить и знания свои проверить на практике. Без науки, на ощупь, наобум нельзя двигаться к определенной цели. В одной из своих последних речей на обеде в честь Шарля Фурье Петрашевский высказал мысль, занимавшую его все годы: «Невежество наше есть наш враг, враг опаснейший, враг внутренний, которого победить нам следует сперва». А победить его необходимо. Без этого не объяснишь людям всю противоестественность их теперешней жизни, не осветишь путь к жизни другой, по-настоящему справедливой.

Какой же она мыслилась Петрашевскому и его друзьям?

Чаще всего человек живет, не сделав и тысячной доли того, что мог бы. И от этого сознания, что жизнь не удалась, чувствует себя обойденным, обиженным. Между отдельной личностью и другими людьми не будет разлада. Каждый человек, писал Петрашевский, «будет деятелем не только полезным самому себе, но целому обществу». Труд превратится в радость. Всякий труд, ибо исчезнут «удручающие, отвратительные работы».

Не будет изнурительной ежедневной каторги, отнимающей у человека все силы и радости жизни. Но для этого труд должен стать разнообразным, таким, как описал его Фурье. Все виды труда – на фабрике, в поле, в библиотеке, в саду – пройдет человек с детства.

Петрашевский так был захвачен этой мечтой о труде радостном и привлекательном, что увлеченно говорил о ней даже перед манекенами – чиновниками из следственной комиссии. Говорил накануне казни или каторги, которая его неминуемо ожидала.

Будущее общество рисовалось Петрашевскому и его друзьям лишенным всякой вражды между расами и нациями. Раньше, чем сами передовые американцы, Петрашевский, вслед за Радищевым, осудил рабство в Америке, угнетение негров, басни о неполноценности людей с цветной кожей. В далеком будущем, пишет он, «различие народностей исчезнет, есть только люди».

Петрашевский, Ахшамуров, Ханыков, Момбелли, Спешнев жили предчувствием этого будущего, искали пути к нему. Книги Фурье они знали наизусть. На одном из последних собраний за две недели до ареста отметили день рождения мыслителя. Из Парижа удалось привезти его портрет в натуральную величину.

Казалось, что Шарль Фурье слушает их речи о золотом веке, который ждет, непременно ждет людей.

Но не только из книг Фурье рождалась мечта о другой, справедливой и счастливой жизни.

Достаточно было выйти из домика Петрашевского и медленно двигаться по Коломне – близлежащему району, затем переулками пробраться к Крюкову и Екатерининскому каналам, на Фонтанку, оттуда, минуя нарядный Невский, выйти к Пескам и дальше – на Охту. Многое увидишь на этом пути. Вот они, страшные, зловонные петербургские трущобы, дворы-колодцы без солнца, покосившиеся деревянные охтинские улицы, бараки, грязные лестницы и рваное белье на веревках над мусорными свалками. Здесь жила большая часть Петербурга – поденщики и чернорабочие из оброчных крепостных крестьян, тянувшихся в столицы, на заработки. Разносчики, подмастерья, девушки-швейки, студенты из бедных семей. Мелкие чиновники, бессловесные башмачники, ямщики, которым строящаяся «чугунка» грозила безработицей. Над ними все хозяева. Подрядчик, принимающий на работу; злая хозяйка, сдающая чердачный угол; лавочник, набавляющий копейки на хлеб; городовой, бьющий в лицо толстым волосатым кулаком. Это был Петербург униженных и оскорбленных. Об этом Петербурге с потрясающей силой рассказал один из непременных участников пятниц Петрашевского Федор Михайлович Достоевский в своих повестях и романах.

Когда модные журналы, захлебываясь, сообщали, что на балете в Мариинском театре или на благотворительном балу был «весь Петербург», они бессовестно лгали. Там был лишь тонкий верхний слой его жителей. Трущобных, оборванных петербуржцев за людей не считали. Хотя и называли лакея в ресторане или домашнего слугу «человек», но это слово звучало оскорбительно, оно прилагалось к тем, кого нельзя было назвать ни «милостивым государем», ни «барином», ни «вашим благородием».

А за этой массой обитателей трущоб стояли еще более бесправные крепостные крестьяне в бесчисленных деревнях и те же крестьяне в солдатских шинелях, запуганные бессмысленной муштрой и издевательствами.

Подавление человеческого в людях, тупая жестокость царских властей, помещиков и их управляющих были повседневным бытом.

Так что не только книги Фурье и Оуэна, в которых обличалась несправедливость лионских и лондонских условий, пробуждали мысль честных людей России. Главным была боль за свой народ.

Именно поэтому с такой силой в абсолютной тишине апрельского вечера 1849 года прозвучало письмо к Гоголю недавно скончавшегося Виссариона Григорьевича Белинского.

Письмо Белинского к Гоголю – не трезвое рассуждение мыслителя. Это крик души. Он не понимал, как можно оправдывать несправедливость.

Послушаем высокий, хрипловатый и прерывистый голос Белинского: «Россия представляет собой ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр не человек».

Белинский видел рядом с собой и полуголодных студентов, и всю неустроенную и разночинную братию, живущую на гроши. Он сам был частью этого мира, он жил среди этих людей. Разночинец из бедной семьи, он на всю жизнь сохранил ненависть к барству, паразитизму, самодовольству. Он был своим не среди богатых господ, а среди униженных и оскорбленных.

Раньше чем этих людей увидела русская литература, их увидела русская философия. Перелистываем письма Белинского этой поры.

Одним из первых в России он говорил о социализме как будущем человечества. «Идея социализма, – писал Белинский, – стала для меня идеею идей… вопросом вопросов…»

Провокатор Антонелли доносил: «Письмо произвело общий восторг. Все были наэлектризованы». Разные люди слушали это письмо, прочитанное писателем Достоевским. По-разному сложились их дальнейшие судьбы, но никогда не забыли они этих минут, своих чувств и своей веры в необходимость изменения русской жизни. Как же ее изменить, как достичь справедливости и человечности, золотого века для нынешних и грядущих поколений?

Часть посетителей пятниц не видела и не хотела видеть других путей, кроме восстания. Среди них первый – Николай Спешнев. Это одна из самых трагических фигур, вышедших на путь борьбы за справедливость в предрассветной мгле. Спешнев рано родился и рано погиб. Курский помещик, живший несколько лет в Париже и в Швейцарии, красавец и богач, он без колебаний стал первым русским сторонником идей коммунизма, решительным противником религии и тех чувств смирения, покорности и бессилия, которые религия утверждала в народе.

У Спешнева были все данные политического вождя: ум, образование, выдержка, несгибаемая воля, подчинявшая людей, готовых идти за ним и с ним. Не брошюры и речи, а только восстание, если надо – бунт. Необходим «центральный комитет», который поведет людей на площади, устранит царскую фамилию.

Слишком рано вышел Спешнев, и слишком мало было у него сторонников. Крепостная и чернорабочая Россия еще не пробудилась. И не листовки могли ее пробудить.

Но были и другие, во главе с Петрашевским. Они рассчитывали на иной путь – мирной пропаганды, создания фаланстеров, по тому образцу, который подробно описал Фурье. Петрашевцы неустанно убеждали людей в разумности нового социалистического устройства жизни. Их кружки существовали и в Москве, и в Казани.

В николаевской России призывы петрашевцев звучали под неумолчный свист плетей и шпицрутенов.

В сырую и ветреную апрельскую ночь 1849 года тридцать четыре участника «заговора идей» оказались в Петропавловской крепости. Месяцы допросов, суд и наконец страшное испытание.

Частая дробь барабанов. Солдаты стоят смирно, ружья – на караул. На деревянном помосте – осужденные. Читается приговор: «Подвергнуть смертной казни расстрелянием». А дальше – заученный церемониал: поднимаются палачи в красных рубахах, священник медленно идет вдоль строя брошенных на колени людей, дает целовать крест, затем на еще живых надевают саваны – холщовые балахоны, – привязывают к столбам. Солдаты вскидывают ружья. И вдруг прискакавший флигель-адьютант привозит царскую милость – заменить казнь каторгой. Лицемерная шутовская милость…

Но никакие ветры не замели и не могли замести следов, оставленных делами и мыслями первых русских социалистов в умах и сердцах молодой России.

По меткому слову Герцена, Николай Первый «перевязал артерию умственного развития России», однако кровь продолжала пульсировать и переливаться через тоненькие «волосяные сосуды».

Идеи справедливости жили, несмотря ни на что.

…Однажды, в ноябре 1848 года, за несколько месяцев до печальной апрельской ночи, один из участников пятниц Петрашевского студент-вольнослушатель Ханыков познакомился с двадцатилетним студентом-филологом Петербургского университета. Это был застенчивый и близорукий юноша, с мягким очертанием лица, тихим голосом и добрым взглядом. Недавно приехав из Саратова после окончания духовной семинарии, он стремился узнать как можно больше и на лекциях, и из встреч с разными людьми, и из книг. Ханыков даже не ожидал найти такого благодарного слушателя в этом спокойном и неприметном молодом человеке из провинции.

Пройдет десять лет, и вся грамотная Россия узнает имя этого человека; его голос зазвучит с журнальные страниц и дойдет до отдаленных уголков страны, о нем будут писать десятки газет и журналов, его имя как вождя «революционной партии» будет упоминаться в переписке царя и в секретных документах жандармского корпуса, его книги с нетерпением будет ожидать в Лондоне Карл Маркс… Имя этого человека – Николай Гаврилович Чернышевский.

Никто не рождается революционером. Им становятся. Под воздействием жизненных впечатлений и прочитанных книг. Но ведь тысячи людей видят одно и то же и читают одинаковые книги, однако не все, далеко не все становятся революционерами.

Чернышевский стал им. Его юношеский дневник, его письма сохранили нам бесценный рассказ о становлении молодого революционера.

Это увлеченное чтение статей Герцена и Белинского, русских журналов 40-х годов. Это простые наблюдения над жизнью городского нищего и бесправного темного люда, рассказы о беспощадном подавлении крестьянских бунтов, об избиении солдат. Разве можно когда-нибудь к этому привыкнуть? Конечно проще не думать об этом, успокаиваясь тем, что тебя лично не трогают. Большинство так и поступало. Но если бы в мире все думали, как это большинство, то общество не сдвинулось бы ни на шаг в своем развитии.

С этим не хотели мириться и никогда не мирились лучшие люди России – ни Белинский, ни петрашевцы, ни Герцен, ни Чернышевский.

Уже восемнадцатилетним юношей, поступив в университет, Чернышевский думает не о том, чтобы стать важным чиновником и получать много денег, а о том, чтобы, став ученым, приносить пользу людям, которые не могут учиться, а живут, ожидая плетки или кулака, людям, которых называли «Ваньками» и «Машками».

Студентом третьего курса он записывает в дневник: «…Если бы мне теперь власть в руки, тотчас провозгласил бы освобождение крестьян… Как можно более просвещения, учения, школ…»

А после встреч с петрашевцем Ханыковым он записывает: «Более всего говорили о возможности и близости у нас революции» – и признается, что многого раньше не видел и не понимал. Например, роста недовольства крестьян, раскольников, городского люда.

А через несколько лет в письме своей невесте – будущей жене Ольге Сократовне – Чернышевский твердо и трезво пишет о неизбежной революции в России и о своем участии в ней. Здесь уже слышен, говоря пушкинскими словами, голос «не мальчика, но мужа».

«…У нас будет скоро бунт, а если он будет, я буду непременно участвовать в нем. Неудовольствие народа против правительства, налогов, чиновников, помещиков все растет… Сомнение одно – когда это вспыхнет? Может быть, лет через десять, но я думаю скорее… Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня».

Обратим внимание на последние слова. Чернышевский был начисто лишен иллюзий и стремления все приукрашивать, видеть в розовом свете. Он обладал железным характером и несгибаемой волей.

Он заблуждался в отношении главной силы революции, считая ею крестьянство, будто бы сохранившее в общине стремление к коллективной жизни. Да иного вывода и не могло быть в то время в крестьянской России. Он переоценивал роль образования и просвещения.

Но великой и непреходящей заслугой Чернышевского было то, что он первый среди всех, кто участвовал в «заговоре справедливых», первый из социалистов заговорил о классовой борьбе и революции, о том, что можно вообще миновать капиталистический строй.

Это был новый и очень важный шаг вперед. Не колония на далеком острове Мора и Кампанеллы, не заговор группы «равных» Бабефа, не поселки и колонии Оуэна, не мирная проповедь Фурье и Сен-Симона, а революция – вот путь к справедливому обществу.

Революция, в которой участвует народ. В России – миллионы крестьян. Революция необходима, считал Чернышевский, потому что враждебные классы непримиримы. Скорее Волга сама потечет вспять, на север, замечал он, нежели помещики добровольно откажутся от своей земли и от своих вековых прав. В год, когда в России отменили крепостное право и все газеты, журналы били в литавры и славили «царя-освободителя», Чернышевский был почти единственным в стране, кто увидел действительное положение. Крестьяне ограблены, они освобождены и от земли, обречены на голод. Он это увидел и сказал, пользуясь эзоповым, иносказательным, языком, в своих статьях. Его поняли и друзья и враги.

Только революция принесет истинную свободу.

«К топору зовите Русь, – призывал он и его ученики. – Помните, что сотни лет губит Русь вера в добрые намерения царей».

Революция потребует борьбы и жертв. Чернышевский помогал мыслящей молодежи избавляться от наивных представлений, что все делается само собой и все будет хорошо. Да, бесспорно, в конце концов победит народ. Но путь к этому очень трудный. «Исторический путь, – писал Николай Гаврилович, – не тротуар Невского проспекта; он идет целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри».

Будущее общество всегда занимало Чернышевского.

Он видит его, во многом вслед за Фурье, обществом свободных людей, занятых трудом, разнообразным и увлекательным. Он пишет о светлых хрустальных дворцах этого будущего мира, о равенстве мужчин и женщин, об отсутствии нищеты и невежества.

Такому будущему стоит посвятить жизнь.

Но Чернышевский всегда оставался на земле, сохраняя трезвость и здравый смысл. Это тоже новое в «заговоре справедливых». Мечты не должны заслонять то, что надо делать сегодня, как бы это тяжело ни было.

Первая задача – подготавливать народ к революции. Высекать те искры, которые разожгут горючий материал ненависти и недовольства, вызовут пожар. В нем должен сгореть ненавистный крепостной строй и царизм.

И Чернышевский, как руководитель журнала «Современник», своими статьями готовит поколение революционеров, открывает им глаза на явления окружающей жизни. Он пишет, вызывая ненависть властей и их защитников. Он продолжает работать, когда его ближайшие друзья один за другим становятся жертвами жандармов. Он оставляет свои ученые занятия и пишет статьи о том, что волнует мыслящую Россию, – о земле и общине, о реформах, законах, о положении крестьян.

А ведь был у него и другой путь. Без опасностей и жертв. И там бы он приносил пользу. Чернышевский защитил магистерскую диссертацию в Петербургском университете. Он был настоящим ученым-энциклопедистом, владел десятью языками: латынью, греческим, немецким, французским, английским, польским, украинским, древнееврейским, татарским и арабским.

Шестнадцать внушительных томов сочинений Чернышевского включают в себя труды по истории, литературе, философии, политэкономии, естествознанию, лингвистике. Он писал романы, пьесы и критические статьи.

Таков был этот скромный человек, который по своим знаниям и дарованию легко мог стать и университетским профессором, и крупным чиновником, и солидным благополучным издателем.

Но Чернышевский избрал другой путь.

…113 доносов лежало в сейфах жандармского управления. В них Чернышевский обвинялся во всех смертных грехах. Но прямых улик все равно не было. Власти решили во что бы то ни стало избавиться от этого человека, которого молодая Россия считала своим вождем, а в случае победы революции видела главой правительства. 7 июля 1862 года Чернышевский был арестован. Это был перевал, перелом всей жизни, ее вторая, трагическая половина.

Сперва Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Эта крепость видна из разных концов Петербурга, особенно с набережных и прилегающих к Неве улиц.

Через казематы крепости прошли декабристы, и пятеро из них были казнены в ней. Из этой крепости отправились в Сибирь петрашевцы и соратники и друзья Николая Гавриловича – Обручев, Михайлов, Н. Серно-Соловьевич.

Теперь здесь находился и сам Чернышевский.

Почти два года провел он в одиночке, пока шли следствие и суд. Но он не сидел сложа руки.

Не плакал, не хандрил, не бился в отчаянии о стену, а работал. Почти два года не слышал человеческой речи и сам молчал. Писал протесты, объявлял голодовку и не признавал себя ни в чем виновным. В одиночке Чернышевский написал сотни страниц текста, в том числе роман «Что делать?» и много статей. Это удивительный образец выдержки и силы воли революционера. 19 мая 1864 года его повезли на Мытнинскую площадь Петербурга. Там был совершен позорный обряд гражданской казни. Палач схватил Николая Гавриловича, заставил просунуть руки в кольца цепей у столба на эшафоте. Затем с него сорвали шапку, толкнули его на колени и сломали над его головой шпагу. На площади в это хмурое утро было более двух тысяч человек. Когда Чернышевского привязывали к столбу, люди плакали. Кто-то бросил на эшафот букет цветов. Далеко не все понимали, но многие чувствовали, что происходит нечто позорное. Царские сатрапы глумились над великим человеком, гордостью русской мысли, всю жизнь стремившимся быть полезным людям.

Спокойно и презрительно Чернышевский смотрел на палачей. Его мысли были далеко. Он прощался навек с Петербургом, с друзьями, со всей прошлой жизнью.

На следующий день его повезли уже по проторенной дороге в Сибирь, где он сперва был на каторге, а затем в якутской ссылке – девятнадцать лет. А всего Чернышевский провел в тюрьме, на каторжных работах и в ссылке двадцать семь лет.

Его письма и записи говорят нам о том, что он остался верен своей мечте и своей идее о революции в России, о социалистическом ее будущем.

И когда через десять лет к больному и изможденному Чернышевскому приехал полковник Винников – адъютант генерал-губернатора Восточной Сибири, – между ними произошел такой разговор (о котором потом вспоминал сам Винников). Чернышевскому был вручен заранее заготовленный текст с просьбой о помиловании. Нужно было только поставить подпись. Один росчерк пера – и на перекладных из ледяного Вилюйска на запад, к семье, друзьям, книгам и теплой квартире.

Один росчерк пера…

Чернышевский взял бумагу и четко написал: «Читал. От подачи прошения отказываюсь. Николай Чернышевский».

Вера в справедливость и твердость духа сильнее всех каторжных тюрем и полицейских, мороза и голода.

Но и оторванный от жизни, Чернышевский продолжал бороться за справедливость. Несгибаемый человек стал примером и образцом для русских революционеров многих поколений: и для Халтурина, и для Степняка-Кравчинского, и для Желябова, и для Перовской, и для Александра Ульянова, и для большевиков.

И на Западе имя Чернышевского стало символом новой России. Карл Маркс называл его «великим русским ученым и критиком», он писал русским революционерам: «…Труды вашего учителя Чернышевского делают действительную честь России». При одобрении Маркса на средства Первого Интернационала была сделана попытка организовать побег Чернышевского из ссылки. К сожалению, это не удалось.

Владимир Ильич Ленин через пятнадцать лет после смерти великого революционера говорил, вспоминая свою юность: «Моим любимейшим автором был Чернышевский… Энциклопедичность знаний… яркость его революционных взглядов, беспощадный полемический талант – меня покорили… Величайшая заслуга Чернышевского в том, что он не только показал, что всякий правильно думающий и действительно порядочный человек должен быть революционером, но и… каким должен быть революционер».

Революционные традиции не прерывались. Дела и мысли петрашевцев, Герцена, Чернышевского подготовили почву для быстрого усвоения в России идей марксизма.

«Заговор справедливых. Очерки»​


ДРУГИЕ ЗАПИСИ
ГАШЕК, СКОТ И МЯСНИКИ В ГЕНШТАБАХ
ВОССТАНИЕ СТУДЕНТОВ АФИНСКОГО ПОЛИТЕХНИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА
НОВАЯ АТЛАНТИДА – ОСТРОВ СОКРОВИЩ
РАБОЧАЯ ПАРТИЯ КУРДИСТАНА И КУРДСКИЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ В 1970-Е ГОДЫ
«ЕСЛИ Б НЕ БЫЛО ТЕБЯ…» 5 НОЯБРЯ ИСПОЛНИЛОСЬ БЫ 80 ЛЕТ ДЖО ДАССЕНУ
МИЛИТАРИЗМ И АНТИМИЛИТАРИЗМ



НАШИ КНИГИ

Описание

КРУЖКИ

Учитесь вместе с группой Engels!

МИЛИТАРИЗМ И АНТИМИЛИТАРИЗМ

Милитаризм и антимилитаризм
К. Либкнехт поставил своей задачей борьбу за ее интернациональное, антимилитаристское воспитание, чтобы предотвратить возможность ее использования правящими кругами против рабочего класса и широких трудящихся масс.
Подробнее...