Аннотация

Этот сборник подготовлен к 200-летнему юбилею Карла Маркса. В него вошли разные тексты, объединенные общей целью, — показать, прежде всего, каким человеком был Маркс.

Открывается сборник ранним сочинением семнадцатилетнего К. Маркса — «Размышления юноши о выборе профессии». Каким на самом деле был Маркс, в каких условиях он жил и творил, рассказывают воспоминания его близких товарищей — Женни Маркс, Фридриха Энгельса, Поля Лафарга и Вильгельма Либкнехта.

В самом конце сборника помещена статья В. Ленина «Карл Маркс. Краткий биографический очерк с изложением марксизма», в которой излагается суть марксизма — от философского учения и азов политэкономии до концепции революции.

prometej.info

НЕ ПАМЯТНИК, НО ЧЕЛОВЕК!

К 200-летию со Дня рождения Карла Маркса

Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что оно — жертва во имя всех; тогда мы испытаем не жалкую, ограниченную, эгоистическую радость, а наше счастье будет принадлежать миллионам, наши дела будут жить тогда тихой, но вечно действенной жизнью, а над нашим прахом прольются горячие слезы благородных людей.

К. Маркс

В богатейшей истории человечества трудно найти период более продуктивный, изобилующий грандиозными, революционными, эпохальными открытиями, чем век девятнадцатый. Похоже, что наша цивилизация подошла тогда к рубежу, когда без осмысления, суммирования, обобщения и систематизации разрозненных, по крупицам столетиями накапливавшихся знаний о мире, природе, обществе, дальнейший прогресс становился невозможным. Величайшие открытия были сделаны во всех отраслях знаний: химии, физике, биологии…

Не менее острой, перезревшей была потребность в обобщении, систематизации знаний об обществе, закономерностях его развития. Ради дальнейшего прогресса. Для рывка вперед.

Двести лет назад человечеству повезло. Родился гений (и нет преувеличения в этих словах). Маркс велик и огромен. Выведенные им закономерности бытия и общественного развития доказательны, постижимы и вполне доступны для дальнейшего использования. Столь же ясен, чист и реален начертанный им путь движения в будущее к справедливому, разумному обществу. И не вина Маркса, что человечество полтора столетия топчется в начале этого пути. Просто, чтобы двигаться в указанном основоположниками научного коммунизма направлении, каждому надо хоть немного стать Марксом: обречь себя на каждодневное самосовершенствование ради блага всех людей.

Увы! До таких нравственных высот массовое сознание еще не поднялось. Пока…

А жаль!..

К 200-летнему юбилею Карла Маркса Рабочий университет им. И. Б. Хлебникова подготовил электронное издание самых ярких, на наш взгляд, документов: воспоминаний о нем современников, исследований.

Открывает сборник небольшой текст юного, семнадцатилетнего Маркса «Размышления юноши о выборе профессии». Очень интересный, не имеющий широкого распространения документ. Здесь нет еще высот «Манифеста» и «Капитала», но есть уже Карл Маркс с его удивительной способностью «вертеть» предмет изучения, рассматривать его с разных сторон, выявлять характерные особенности и просчитывать последствия. А ради последних нескольких абзацев стоило бы осилить и много более пространное повествование. Практически это кредо, базисная установка, выведенная юношей, которой он придерживался всю дальнейшую жизнь.

Следующий документ «Беглый очерк неспокойной жизни» — воспоминания Женни Маркс, верного спутника, сподвижника и нежно любимой жены вождя мирового пролетариата. Думается, они бесконечно важны для раскрытия образа, постижения личности Карла Маркса. И не только потому, что это свидетельства очень близкого и дорогого ему человека, ведь ближе Женни и Энгельса у Маркса друзей не было. Задайтесь вопросом, сколько людей при лишениях, часто тяжелейших утратах, выпавших на долю семьи Марксов, оправдывали бы свое социальное бездействие, пассивность, инертность жизненными трудностями и бытовыми проблемами? А Маркс — работал! Творил! И дети Маркса выросли коммунистами (многие, особенно пережившие крах 90-х, поймут, что это значит)!

В сборник включена статья Фридриха Энгельса «Карл Маркс», которую он написал в 1877 году для альманаха «Volks-Kalender», вышедшего в Брауншвейге в 1878 году. Это краткий биографический очерк, где легко проследить становление Маркса как ученого и революционера, с ярко выраженной целью популяризации тех открытий, что он привнес в изучение истории и понимание функционирования капиталистического способа производства. Тем эта работа и бесценна: описанием становления мыслителя и создателя международного рабочего движения, и толкованием, популяризацией новых для тогдашнего общества идей, данных ближайшим другом, сподвижником, единомышленником, самым близким духовно Марксу человеком.

Исследование творческого наследия Маркса, непреходящего значения его учения, всего, чем он обогатил науку об истории и обществе — это, конечно, работа В. И. Ленина «Карл Маркс. Краткий биографический очерк с изложением марксизма». Она широко известна и в комментариях не нуждается. Ее просто надо читать и изучать в каждом новом поколении. Это лучший из возможных памятник вождю мирового пролетариата. Поэтому она в сборнике.

Помимо этих статей, в сборник вошли воспоминания выдающегося деятеля французского и международного рабочего движения Поля Лафарга и одного из основателей и руководителей Социал-демократической партии Германии, ученика и соратника К. Маркса и Ф. Энгельса Вильгельма Либкнехта.

Большое, если оно действительно большое, видится не только на расстоянии. Современники прекрасно осознавали, с кем им посчастливилось жить, работать и общаться. Поэтому воспоминания о Марксе стали просить написать сразу после его смерти. Мы выбрали именно эти два воспоминания за то, что они написаны борцами, деятелями международного рабочего движения, которые способны обратить в оружие борьбы любую, даже мимолетно брошенную фразу. Использовать каждый факт, каждую мелочь для работы. Во имя торжества идеи.

Но что обращает на себя внимание в этих воспоминаниях: отдавая должное Марксу — вождю, мыслителю, учителю, товарищи предпочитают писать о Марксе-человеке. Как будто уже тогда, более 100 лет назад, они пытались предотвратить побронзовение, монументализацию, окаменение Маркса, а следовательно, и отстраненность его от людей.

НЕ ПАМЯТНИК, НО ЧЕЛОВЕК!

А значит, может и должен возродиться в потомках!

Рабочий Университет им. И.Б. Хлебникова

Размышления юноши при выборе профессии

Животному сама природа определила круг действий, в котором оно должно двигаться, и оно спокойно его завершает, не проявив стремления выйти за его пределы, не подозревая даже о существовании какого-либо другого круга. Также и человеку божество указало общую цель — облагородить человечество и самого себя, но оно предоставило ему самому изыскание тех средств, которыми он может достигнуть этой цели; оно предоставило человеку занять в обществе то положение, которое ему наиболее соответствует и которое даст ему наилучшую возможность возвысить себя и общество.

Возможность такого выбора является огромным преимуществом человека перед другими существами творения, но вместе с тем выбор этот является таким действием, которое может уничтожить всю жизнь человека, расстроить все его планы и сделать его несчастным. Серьезно взвесить этот выбор — такова, следовательно, первая обязанность юноши, начинающего свой жизненный путь и не желающего предоставить случаю самые важные свои дела.

У каждого перед глазами есть цель, которая, по крайней мере ему самому, кажется великой и которая действительно такова, если ее признает великой самое глубокое убеждение, проникновеннейший голос сердца, ибо божество никогда не оставляет смертного совершенно без руководителя; оно говорит тихо, но уверенно.

Но это — легко заглушаемый голос, и то, что мы считали воодушевлением, порождено, быть может, мгновением, — и точно так же возможно, что мгновение вновь уничтожит его.

Наше воображение, быть может, воспламенено, наши чувства возбуждены, призраки носятся перед нашими глазами, и мы страстно стремимся к той цели, которую, мнится нам, само божество нам указало; но то, что мы с жаром прижимали к сердцу, скоро отталкивает нас, — и вот все наше существование разрушено.

Мы должны поэтому серьезно взвесить, действительно ли нас воодушевляет избранная профессия, одобряет ли ее наш внутренний голос, не было ли наше воодушевление заблуждением, не было ли то, что мы считали зовом божества, самообманом. Но сможем ли мы это узнать, не обнаружив самый источник воодушевления?

Великое окружено блеском, блеск возбуждает тщеславие, а тщеславие легко может вызвать воодушевление или то, что показалось нам воодушевлением; но того, кого увлек демон честолюбия, разум уже не в силах сдержать, и он бросается туда, куда его влечет непреодолимая сила: он уже больше не выбирает сам своего места в обществе, а это решают случай и иллюзия.

Нашим призванием вовсе не является такое общественное положение, при котором мы имеем наибольшую возможность блистать: подобное положение не таково, чтобы, занимая его, быть может, в течение долгого ряда лет, мы ни разу не почувствовали бы усталости, наше рвение никогда бы не иссякло, наше воодушевление никогда бы не остыло. Наоборот, вскоре мы почувствуем, что наши желания не удовлетворены, что наши идеи не осуществились, мы станем роптать на божество, проклинать человечество.

Но не одно только тщеславие может вызвать внезапное воодушевление той или иной профессией. Мы, быть может, разукрасили эту профессию в своей фантазии, — разукрасили ее так, что она превратилась в самое высшее благо, какое только в состоянии дать жизнь. Мы не подвергли эту профессию мысленному расчленению, не взвесили всей ее тяжести, той великой ответственности, которую она возлагает на нас; мы рассматривали ее только издалека, а даль обманчива.

В этом случае наш собственный разум не может служить нам советчиком, ибо он не опирается ни на опыт, ни на глубокое наблюдение, будучи обманут чувствами, ослеплен фантазией. Но куда же нам обратить свои взоры, кто поддержит нас там, где наш разум покидает нас?

Родители, которые уже прошли большой жизненный путь, которые испытали уже суровость судьбы, — подсказывает нам наше сердце.

И если наше воодушевление сохраняет еще свою силу, если мы продолжаем еще любить избранную профессию, чувствовать призвание к ней и после того, как хладнокровно обсудили ее, увидели все ее бремя, все ее трудности, — тогда мы должны избрать ее, тогда не обманет нас воодушевление, не увлечет поспешность.

Но мы не всегда можем избрать ту профессию, к которой чувствуем призвание; наши отношения в обществе до известной степени уже начинают устанавливаться еще до того, как мы в состоянии оказать на них определяющее воздействие. Уже наша физическая природа часто противостоит нам угрожающим образом, а ее правами никто не смеет пренебрегать.

В наших силах, правда, стать выше ее, но тем быстрее произойдет тогда наше падение; мы решаемся в таком случае строить здание на рыхлой основе, и вся наша жизнь превращается в злосчастную борьбу между духовным и телесным принципом. Но как может тот, кто не в состоянии победить в самом себе борющиеся элементы, противостоять неудержимому натиску жизни, как может он спокойно действовать? А ведь только из спокойствия могут возникнуть великие и прекрасные дела; оно — та почва, на которой только и произрастают зрелые плоды.

Но несмотря на то, что при таком физическом состоянии, которое не соответствует нашей профессии, мы не в состоянии работать долго и редко работаем с радостью, все же мысль, что мы свое благополучие принесли в жертву долгу, толкает нас на то, чтобы действовать энергично, хотя и со слабыми силами. Если же мы избрали профессию, для которой у нас нет необходимых способностей, то мы никогда не исполним ее достойным образом и вскоре с чувством стыда должны будем убедиться в своей собственной неспособности и сказать себе, что мы — бесполезные существа творения, что мы являемся такими членами общества, которые не могут осуществить свое призвание. Самым естественным результатом будет тогда презрение к самому себе; а есть ли чувство более мучительное, есть ли чувство, которое еще меньше, чем это, может быть возмещено дарами внешнего мира? Презрение к самому себе — это змея, которая вечно растравляет и гложет сердце, высасывает его животворящую кровь, вливает в нее яд человеконенавистничества и отчаяния.

Заблуждение относительно наших способностей к определенной профессии, которую мы подвергли подобному рассмотрению, — это ошибка, которая мстит за себя, и если даже она не встречает порицания со стороны внешнего мира, то причиняет нам более страшные муки, чем те, какие в состоянии вызвать внешний мир.

Если мы все это взвесили и если условия нашей жизни позволяют нам избрать любую профессию, тогда мы можем выбрать ту, которая придает нам наибольшее достоинство, выбрать профессию, основанную на идеях, в истинности которых мы совершенно уверены. Мы можем выбрать профессию, открывающую наиболее широкое поприще для деятельности во имя человечества и для нашего приближения к той общей цели, по отношению к которой всякая профессия является только средством, — для приближения к совершенству.

Достоинство есть именно то, что больше всего возвышает человека, что придает его деятельности, всем его стремлениям высшее благородство, что позволяет ему несокрушимо возвышаться над толпой, вызывая ее изумление.

Но достоинство может придать лишь та профессия, в которой мы не являемся рабскими орудиями, а самостоятельно творим в своем кругу; та профессия, которая не требует предосудительных действий — предосудительных хотя бы только по внешнему виду — и за которую даже самый лучший может приняться с благородной гордостью. Профессия, дающая все это в наибольшей степени, не всегда является самой высокой, но всегда самой предпочтительной.

Но подобно тому как нас унижает профессия, не соответствующая нашему достоинству, точно так же изнемогаем мы под бременем профессии, основанной на идеях, которые впоследствии будут нами признаны ложными.

Тут мы не видим другого спасения, кроме самообмана. А сколь ужасно спасение, которое дает самообман!

Те профессии, которые не столько вторгаются в самую жизнь, сколько занимаются абстрактными истинами, наиболее опасны для юноши, у которого еще нет твердых принципов, прочных и непоколебимых убеждений. Вместе с тем эти профессии кажутся нам самыми возвышенными, если они пустили в нашем сердце глубокие корни, если идеям, господствующим в них, мы готовы принести в жертву нашу жизнь и все наши стремления.

Они могут осчастливить того, кто имеет к ним призвание, но они обрекают на гибель того, кто принялся за них поспешно, необдуманно, поддавшись моменту.

Наоборот, высокое мнение об идеях, на которых основана наша профессия, придает нам более высокое положение в обществе, повышает наше собственное достоинство, делает наши действия непоколебимыми.

Тот, кто избрал профессию, которую он высоко ценит, содрогнется при мысли, что может стать недостойным ее, — он будет поступать благородно уже потому, что благородным является положение, занимаемое им в обществе.

Но главным руководителем, который должен нас направлять при выборе профессии, является благо человечества, наше собственное совершенствование. Не следует думать, что оба эти интереса могут стать враждебными, вступить в борьбу друг с другом, что один из них должен уничтожить другой; человеческая природа устроена так, что человек может достичь своего усовершенствования, только работая для усовершенствования своих современников, во имя их блага.

Если человек трудится только для себя, он может, пожалуй, стать знаменитым ученым, великим мудрецом, превосходным поэтом, но никогда не сможет стать истинно совершенным и великим человеком.

История признает тех людей великими, которые, трудясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт превозносит, как самого счастливого, того, кто принес счастье наибольшему количеству людей; сама религия учит нас тому, что тот идеал, к которому все стремятся, принес себя в жертву ради человечества, — а кто осмелится отрицать подобные поучения?

Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что оно — жертва во имя всех; тогда мы испытаем не жалкую, ограниченную, эгоистическую радость, а наше счастье будет принадлежать миллионам, наши дела будут жить тогда тихой, но вечно действенной жизнью, а над нашим прахом прольются горячие слезы благородных людей.

Карл Маркс,

12 августа 1835 г.

Воспоминания о Карле Марксе

Женни Маркс: Беглый очерк беспокойной жизни

Маркс Женни (урождённая баронесса фон Вестфален; 12 февраля 1814 г., Зальцведель — 2 декабря 1881 г., Лондон) — жена Карла Маркса, немецкая политическая деятельница, мать Женни Лонге, Лауры Лафарг и Элеоноры Эвелинг. Женни фон Вестфален получила по тем временам хорошее образование. Она была первой красавицей и царицей балов Трира. Происходила из прусской реакционной дворянской семьи. Сводный брат Женни, Фердинанд фон Вестфален — министр внутренних дел Пруссии в 1850—1858 гг.

Автобиографические заметки Женни Маркс, относящиеся к 1865 г., дошли до нас в незавершённом виде. Рукопись находилась в семейном архиве Лонге и после смерти внука Маркса Эдгара Лонге (1950) была передана Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Центральным Комитетом Французской коммунистической партии. Отдельные листы рукописи не сохранились. В тексте отсутствующие места отмечены многоточиями.

19 июня 1843 г. состоялась наша свадьба.

Мы уехали из Крейцнаха через Эбернбург в Рейнпфальц и возвратились через Баден-Баден обратно в Крейцнах, где и оставались до конца сентября. Моя любимая мать с моим братом Эдгаром вернулись обратно в Трир. Карл и я в начале октября приехали в Париж, где нас встретили Гервег и его жена.

Здесь Карл и Руге издавали «Deutsch-Franzosische Jahrbucher». Издателем был Юлиус Фрёбель. Это предприятие потерпело неудачу после первого же номера. Мы жили на улице Вано, в предместье Сен-Жермен, и общались с Руге, Гейне, Гервегом, Мёйрером, Толстым, Бакуниным, Анненковым, Бернайсом и tutti quanti{1}. Было много сплетен и ссор из-за пустяков.

1 мая 1844 г. родилась Женничка. В день похорон Лаффита я в первый раз вышла из дому, а затем, шесть недель спустя, в почтовой карете поехала в Трир со смертельно больным ребёнком. Три месяца я провела у своей любимой матери. Там я встретила Софи Шмальгаузен с маленькой годовалой Йетхен Шмальгаузен. Софи Маркс вышла замуж в моё отсутствие. Шарлатанство со священным хитоном было летом в полном разгаре{2}.

В сентябре в сопровождении кормилицы-немки (Гретхен из Барбельна) я возвратилась в Париж с Женничкой, у которой было уже четыре зуба.

Во время моего отсутствия Карла посетил Фридрих Энгельс. Осенью и зимой Карл работал над «Критикой критической критики», которая была опубликована во Франкфурте{3}. Гесс и его жена, Эвербек и Риббентроп, и в особенности Гейне и Гервег, составляли наш круг. Вдруг, в начале 1845 г., к нам явился полицейский комиссар и предъявил приказ о высылке, изданный Гизо по наущению прусского правительства. Приказ гласил: «Карл Маркс должен покинуть Париж в течение 24 часов». Мне лично был предоставлен более длительный срок, который я использовала для того, чтобы продать мебель и часть белья. Продавать пришлось за бесценок, так как на переезд нужны были деньги. На два дня меня приютили Гервеги. В начале февраля, больная, в страшный холод, я последовала за Карлом в Брюссель. Здесь остановившись в отеле Буа Соваж, я впервые познакомилась с Гейнценом и Фрейлигратом. В мае мы поселились на улице Альянс, предместье Сен-Лувен, в маленьком домике, который сняли у д-ра Брёйера.

Едва мы там устроились, как вслед за нами приехали Энгельс и Генрих Бюргерс, который со своим другом д-ром Роландом Даниельсом разыскал нас ещё в Париже. Вскоре после этого приехал также Гесс с женой; некий Себастьян Зейлер тоже присоединился к маленькому немецкому кружку. Он организовал корреспондентское бюро{4}, и маленькая немецкая колония жила здесь довольно уютно. К нам присоединились ещё несколько бельгийцев, в том числе Жиго, и несколько поляков. Здесь, в одном из приятных кафе, которые мы посещали по вечерам, я впервые познакомилась со старым Лелевелем в его синей блузе.

Энгельс в течение лета работал с Карлом над критикой немецкой философии — внешним толчком к этому послужило появление книги «Единственный и его собственность»{5}. Это был обширный труд, который должен был выйти в Вестфалии{6}. Летом нас также впервые посетил Иосиф Вейдемейер. Некоторое время он гостил у нас. В апреле моя дорогая мама в помощь мне прислала в Брюссель свою собственную преданную служанку{7}. С ней и с четырнадцатимесячной Женничкой я опять уехала к моей милой матери. У неё я пробыла шесть недель и за две недели до рождения Лауры снова вернулась в нашу маленькую колонию. 26 сентября появилась на свет Лаура. Мой брат Эдгар провёл с нами зиму в надежде найти в Брюсселе занятие. Он поступил в газетное бюро Зейлера, позднее, весной 1846 г., присоединился к нему и наш дорогой Вильгельм Вольф. Последний, известный под именем «Казематный Вольф», бежал из силезской крепости, в которой просидел 4 года за нарушение законов о печати{8}.

Он пришёл к нам, и здесь возник тот тесный дружеский союз, который прекратился лишь со смертью нашего дорогого Лупуса в мае 1864 г. Зимой нас навещали Георг Юнг и д-р Шлейхер. В феврале 1846 г. неожиданно пришло письмо из Трира, извещавшее меня, что моя мать опасно больна...

Между тем грозовые тучи революции сгущались всё больше и больше. Мрачно было и на бельгийском горизонте. Опасались прежде всего рабочих, социального элемента народных масс. Полиция, войска, гражданская гвардия — всё было призвано на защиту; все находились в боевой готовности. Тогда немецкие рабочие решили, что настало время и им позаботиться об оружии. Были приобретены кинжалы, револьверы и т.д. Карл охотно предоставил для этого средства: ведь он только что вступил во владение небольшим имуществом. Во всём этом правительство видело заговор, преступный замысел: Маркс получает деньги, покупает оружие — значит, его нужно удалить. Поздно ночью в наш дом врываются два человека. Они требуют Карла. Когда он вышел, они представились как сержанты полиции, имеющие предписание арестовать Карла и привести его на допрос. Ночью они его забирают. В ужасе я бегу вслед за ним, разыскиваю влиятельных лиц, чтобы узнать, в чём дело. Бегаю тёмной ночью из дома в дом. Вдруг меня хватает стража, арестовывает и бросает в мрачную тюрьму. Это было место, куда помещали бездомных нищих, безродных бродяг, несчастных падших женщин. Меня вталкивают в тёмную камеру. Рыдая, я вхожу, и тут одна из этих несчастных предлагает мне своё ложе. Это были жёсткие деревянные нары. Я опускаюсь на них. Когда забрезжил рассвет, я увидела у противоположного окна за железной решёткой мёртвенно-бледное, печальное лицо. Подхожу к окну и узнаю нашего доброго старого друга Жиго. Увидев меня, он делает мне знаки и указывает на помещение внизу. Я смотрю туда и вижу Карла, которого как раз в это время вели под конвоем. Час спустя меня ведут к судебному следователю. После двухчасового допроса, во время которого у меня мало что выведали, жандарм проводил меня к карете, и таким образом под вечер я приехала к моим трём бедным малюткам. Этот случай произвёл большую сенсацию. Все газеты писали о нём. Сам Карл вернулся из-под ареста несколько позже, с предписанием тотчас же покинуть Брюссель{9}.

Карл уже раньше намеревался возвратиться в Париж и с этой целью обратился к временному правительству Франции, чтобы отменили изданный Луи-Филиппом приказ о его высылке. Он тотчас же получил подписанное Флоконом письмо, в котором временное правительство в самых лестных выражениях сообщало об отмене приказа{10}. Таким образом, Париж снова был открыт для нас, где могли бы мы чувствовать себя тогда лучше, как не под только что засиявшим солнцем новой революции! Туда, твердили мы, туда! Я поспешно уложила свои пожитки, продала то, что можно было продать, но чемоданы со всем моим серебром и лучшим бельём оставила в Брюсселе на попечении книготорговца Фоглера, который при моём отъезде проявил особую услужливость и готовность помочь.

Так мы уехали из Брюсселя после трёхлетнего пребывания там. Был очень мрачный, холодный день, один из последних холодных дней февраля, и нам стоило многих усилий согреть маленьких детей, младшему из которых едва исполнился год...

В конце мая (1849 г. — Ред.) Карл выпустил последний номер «Neue Rheinische Zeitung», напечатанный красным шрифтом. Это был знаменитый «красный номер», пылающий факел по форме и содержанию. Энгельс тотчас же примкнул к баденскому восстанию, в котором он принял участие как адъютант Виллиха{11}. Карл решил на некоторое время снова отправиться в Париж, так как пребывание на немецкой земле стало для него невозможным{12}. Красный Вольф последовал за ним. Я сама отправилась с тремя малышами через Бинген (где мы встретили Гейнцена и его красавицу жену, бывшую актрису, и провели восемь дней) на мою милую старую родину в объятия любимой матери. Из Бингена я сделала небольшой крюк, чтобы снова превратить в звонкую монету только что выкупленную из брюссельского ломбарда серебряную посуду. Вейдемейер и его жена приняли меня самым сердечным образом и очень помогли мне в этой ломбардной операции. Таким образом я снова добыла денег на нашу поездку.

Карл в сопровождении Красного Вольфа уехал в Рейнпфальц и оттуда в Париж, где вскоре после этого демонстрация 13 июня, организованная Ледрю-Ролленом, положила конец недолгим революционным грёзам{13}. Реакция выступала повсюду в своём самом зверском обличии.

Венгерская революция, баденское восстание, революционные выступления в Италии — всё потерпело поражение; в Венгрии и в Бадене свирепствовали военно-полевые суды, и 50 000 французов во время президентства Луи Наполеона, избранного на пост президента республики в конце 1848 г. огромным большинством голосов, вступили в город на семи холмах, чтобы оккупировать Италию{14}. «L,ordre rеgne a Varsovie» и «vae victis»{15} — таков был пароль опьянённой победой контрреволюции. Буржуазия вздохнула облегчённо, мелкий буржуа снова обделывал свои дела, мелкие либеральные филистеры показывали кулаки в кармане, рабочих высылали, подвергали репрессиям, а люди, которые пером и мечом боролись за установление царства бедных и угнетённых, были счастливы, если им удавалось на чужбине заработать себе на хлеб.

Карл во время своего пребывания в Париже завязал связи со многими руководителями клубов и тайных рабочих обществ. В июле 1849 г. я последовала за ним в Париж, где мы пробыли один месяц. Но и здесь нам не давали покоя. В одно прекрасное утро к нам снова явилась знакомая фигура полицейского сержанта с предписанием: «Карл Маркс и его жена» должны покинуть Париж в течение 24 часов. Ему ещё оказали милость, предложив Ванн в Морбиане в качестве прибежища. На подобную ссылку мы, конечно, не согласились, и я опять уложила свои пожитки, чтобы найти в Лондоне надёжную и спокойную пристань.

Карл поспешил в Лондон раньше меня. Там он жил в тесном общении с Блиндом. Позднее туда прибыл также Георг Веерт. Он встретил меня, когда я приехала в Лондон больная, измождённая, с тремя измученными крошками, и устроил меня у одного портного на Лестер-сквер в маленьких меблированных комнатах. Спешно была найдена более просторная квартира в Челси, так как всё быстрее приближалось время, когда требовалось спокойное убежище. 5 ноября, когда на улицах раздавались возгласы народа «Навеки сгинь, Гай Фокс!» и мальчишки в причудливых масках разъезжали по улицам на искусно сделанных ослиных чучелах, во время этого шума и гама родился мой бедный маленький Генрих. В честь великого заговорщика нашего маленького новорождённого назвали Фоксиком{16}. Вскоре после его рождения к нам приехал бежавший из Бадена через Геную Энгельс. Ещё до него к нам прибыл Виллих и сразу обосновался у нас как коммунистический frere et compagnon{17}. Рано утром он являлся в нашу спальню вылитым Дон-Кихотом, в серой шерстяной фуфайке, с красным платком вокруг талии вместо пояса, гогоча как истый пруссак, с намерением пуститься в длиннейшие теоретические дебаты о столь «естественном» коммунизме. Карл сразу же обрывал эти попытки. Столь же мало добился он и от меня, когда попытался было выведать, нет ли и у нас какой-либо червоточины, как и во всяком браке. В Челси к нам впервые пришли также В.Пипер и В.Либкнехт. Красный Вольф отправился в Лондон ещё вместе с Карлом.

Ежедневно прибывали тысячи эмигрантов; все они испытывали большую или меньшую нужду, лишь немногие были обеспечены, все они были беспомощны, жаждали и искали поддержки. Это был самый неприятный период в нашей эмигрантской жизни. Для оказания поддержки эмигрантам были организованы эмигрантские комитеты, устраивались собрания, издавались обращения, составлялись программы, подготовлялись крупные демонстрации. Во всех эмигрантских кругах начались раздоры. Различные партии мало-помалу полностью разошлись друг с другом. Между немецкими демократами, с одной стороны, и социалистами, с другой, дело также дошло до официального разрыва, и даже среди рабочих-коммунистов произошёл открытый раскол{18}. Вожди фракций враждовали друг с другом самым ожесточённым образом, и праздношатающаяся клика штраубингеров{19} и невежд, одержимая стремлением к «подвигам» и «действиям», назойливо лезла вперёд и злобно нападала на ту часть рабочих и на тех вождей, которые яснее разбирались в обстановке и уже тогда видели, что эра революций надолго закончилась. Больше всех преследовали Карла: на него клеветали, его поносили особенно злостно. К этому времени относится дуэль между Конрадом Шраммом и Августом Виллихом{20}.

Уже осенью 1849 г. Карл начал вести переговоры в Германии относительно издания в Гамбурге «Revue», редакция которого находилась бы в Лондоне. После бесконечных мытарств появилось 6 номеров журнала под названием «Neue Rheinische Zeitung. Politisch-okonomische Revue». Успех этого «Revue» был очень велик. Но книготорговец, подкупленный германским правительством, вёл деловую часть так плохо и небрежно, что вскоре стала очевидной невозможность продолжения этого предприятия.

Весной 1850 г. мы были вынуждены покинуть наш дом в Челси. Мой бедный маленький Фоксик постоянно болел; множество каждодневных житейских забот очень подтачивали и моё здоровье. Притесняемые со всех сторон и преследуемые кредиторами, мы переехали на неделю в одну немецкую гостиницу на Лестер-сквер, но наше пребывание здесь было непродолжительным. Однажды утром наш «любезный» хозяин отказался подать нам завтрак, и мы вынуждены были искать себе другое жилище. Небольшая помощь моей матери часто спасала нас от самой горькой нужды. В доме одного еврея, торговца кружевами, мы нашли две комнатки, в которых промучились с нашими четырьмя детьми всё лето.

Осенью того же года Карл со своими ближайшими друзьями окончательно порвал с эмигрантщиной и больше не принимал участия ни в одном из её выступлений. Он и его друзья вышли из Просветительного рабочего общества{21}, и каждый из них полностью ушёл в свою частную жизнь. Энгельс после тщетных попыток достать в Лондоне обеспечивающую его литературную работу уехал в Манчестер и поступил на весьма невыгодных условиях конторским служащим на фабрику своего отца. Все остальные друзья пытались зарабатывать на жизнь уроками и т. д. Этот и следующие два года были для нас годами величайших житейских забот, постоянной изнуряющей тревоги, всевозможных тяжких лишений и даже настоящей нужды.

В августе 1850 г., несмотря на очень плохое состояние здоровья, я решилась оставить моего больного ребёнка и поехать в Голландию к дяде{22} Карла в надежде найти там утешение и поддержку. Я ожидала рождения пятого ребёнка и с отчаянием смотрела в будущее. Дядя, обозлённый на революцию и на революционеров за неблагоприятное влияние революции на его дела и дела его сыновей, находился в отвратительном настроении. Он отказал мне во всякой помощи, но при расставании сунул в руки подарок для моего младшего ребёнка, и я увидела, как ему было больно оттого, что он не может мне дать больше. Старик не подозревал, с какой тяжестью в сердце я расставалась с ним. Домой я вернулась в отчаянии. Мой бедный маленький Эдгар выскочил мне навстречу со своим приветливым личиком, а мой Фоксик протянул мне свои ручонки. Но недолго суждено мне было радоваться его ласкам. В ноябре хрупкое дитя погибло от приступа конвульсий, вызванных воспалением лёгких. Как велика была моя скорбь! Это был первый ребёнок, которого я потеряла. Увы, я тогда не подозревала, что мне предстоят ещё такие страдания, перед которыми всё остальное покажется ничтожным! Вскоре после того, как было похоронено дорогое дитя, мы покинули маленькую квартиру и наняли другую на той же самой улице. Этой зимой я узнала, что у бедной моей мамочки отнялась правая рука. Дорогие, беспокойные, прилежные руки навсегда успокоились, и отныне она лишилась даже возможности писать письма, единственного утешения, которое ещё оставалось ей в её одиночестве и заброшенности. Эдгар вторично расстался с дорогой мамой, чтобы снова попытать счастья в Техасе.

28 марта 1851 г. у нас родилась маленькая девочка — Франциска. Бедную малютку пришлось отдать кормилице, так как невозможно было, чтобы ребёнок оставался вместе с нами в трёх тесных комнатках. Это был год большой всемирной выставки{23}, и все устремились в Лондон. Весной приехал из Кёльна Фрейлиграт, чтобы подыскать в Лондоне работу. Позднее сюда приехал Лупус из Швейцарии, а также Дронке, Имандт и Шили. Ещё раньше опять появился Зейлер, и к кружку эмигрантов, группировавшихся вокруг Карла, примкнул также Гёц. 1851 и 1852 гг. были для нас годами самых больших и одновременно самых мелочных забот, страданий, разочарований и всякого рода лишений.

Ранним летом 1851 г. произошло ещё одно событие, на котором я не хочу останавливаться подробней, но которое во много раз увеличило наши заботы и огорчения. Весной прусское правительство предъявило всем друзьям Карла в Рейнской провинции обвинение в опасной революционной деятельности и бросило их всех в тюрьму, где с ними обращались ужаснейшим образом. Лишь в конце 1852 г. суд начал открытое слушание дела, получившее широкую известность как процесс коммунистов{24}. Все обвиняемые, за исключением Даниельса и Якоби, были приговорены к трём и пяти годам тюремного заключения...

Вначале секретарём Маркса был В.Пипер; позднее я была возведена в этот секретарский ранг, и те дни, когда я сидела в маленькой комнатке Карла и переписывала неразборчиво написанные им статьи, остались у меня в памяти как самые счастливые дни в моей жизни.

В конце 1851 г. Луи Наполеон совершил свой государственный переворот{25}, и следующей весной Карл написал книгу «Восемнадцатое брюмера», которая вышла в свет в Нью-Йорке. Он работал над своим произведением в маленькой квартирке на Дин-стрит среди детского шума и домашней суеты. В марте я переписала рукопись, и она была отослана, но напечатана была значительно позднее и почти ничего нам не принесла{26}.

На пасху того 1852 г. наша бедная маленькая Франциска заболела бронхитом в тяжёлой форме. Три дня боролось бедное дитя со смертью, она так сильно страдала. Её крохотное бездыханное тельце покоилось в маленькой задней комнатке. Мы все перешли в переднюю комнату и, когда наступила ночь, легли на полу — трое живых детей лежали вместе с нами. Мы все оплакивали маленького ангела, который, холодный и бледный, покоился возле нас. Смерть дорогой девочки совпала с периодом самой горькой нужды в нашей жизни. Наши немецкие друзья именно в этот момент не были в состоянии нам помочь. Эрнест Джонс, который тогда часто и подолгу бывал у нас, обещал нам помощь. Но и он не смог этого сделать. Венгерский полковник Бандья, который в это время втёрся к нам в доверие и дал Карлу на исправление рукопись Семере{27}, обещал временную помощь, но и он оказался не состоянии помочь нам. Тогда я в смятении отправилась к одному французскому эмигранту, который жил неподалёку и посещал нас. Я просила его помочь нам в ужасной нужде. Он тотчас же дал мне с самым дружеским участием два фунта стерлингов. Из этих денег было уплачено за маленький гроб, в котором, наконец, теперь покоилось с миром моё бедное дитя. Когда девочка появилась на свет, у неё не было колыбели, ей было долго отказано даже в последней маленькой обители. Каково же было нам, когда мы несли нашу девочку к её последнему пристанищу!

Осенью 1852 г. закончился наконец ставший знаменитым процесс коммунистов. Карл написал брошюру, чтобы вывести на чистую воду гнусности прусского правительства. Брошюра была напечатана в Швейцарии у Шабелица, но прусское правительство конфисковало её на границе и уничтожило. Клусс в Америке содействовал печатанию заново, и это новое издание затем широко распространялось на континенте.

В 1853 г. Карл регулярно писал по две статьи для «Tribune»{28}, они находили в Америке большой отклик. Благодаря этим регулярным доходам мы смогли до некоторой степени разделаться со старыми долгами и жить спокойно. Дети росли миловидными созданиями и развивались духовно и физически, хотя мы всё ещё оставались в нашей маленькой тесной квартире. Карл, поддерживавший во время своего пребывания в Лондоне постоянную связь с чартистами и писавший статьи для газеты «The People,s Paper» Эрнеста Джонса, летом этого года поместил в упомянутой газете некоторые статьи, напечатанные в «Tribune».

Он доказывал там, что Пальмерстон состоял в сговоре с Россией, в частности, в отношении действий против Польши. Давид Уркарт перепечатал эти статьи из «People,s Paper» в одной из газет Глазго{29}. Благодаря этому Карл познакомился с Уркартом и его друзьями. Издатель уркартовской газеты Такер напечатал статьи Карла в виде отдельных оттисков и распространил в тысячах экземпляров. «Globe» и другие правительственные газеты начали обращать внимание на эти работы и намекали лично на Карла. Джон Брайт также неоднократно упоминал в палате общин о статьях, написанных Карлом для «Tribune».

Летом того же года сестра Карла Луиза вышла замуж за Юта. По пути в Капштадт, где Юта основал книготорговое дело, молодая чета навестила нас. Мы провели вместе несколько приятных дней. Осенью к тесному дружескому кружку, который неизменно встречал радушный приём в нашем доме, присоединился Петер Мейер из Любека. Он был превосходный певец и едок и стал близким другом дома.

В ответ на исключительно злобные выпады Виллиха, появившиеся в Америке, Карл написал маленькую брошюру «Рыцарь благородного сознания», которая также была напечатана в Америке и заставила навсегда умолкнуть этого рыцаря с его злобной сворой{30}.

Рождество этого года было первым весёлым праздником, который мы провели в Лондоне. Тяжёлые, каждодневно терзавшие нас заботы прекратились благодаря сотрудничеству Карла в «Tribune». Дети летом почти всё время проводили на свежем воздухе, резвясь в парках; в этом году были вишни, клубника и даже виноград, и наши друзья приносили нашей милой троице всякие прелестные подарки. Там были и куклы, и ружья, и кухонная посуда, и барабаны, и трубы. А тут ещё поздно вечером пришёл Дронке, чтобы украсить рождественскую ёлку. Какой это был счастливый вечер! Неделю спустя у нашего дорогого Эдгара обнаружились первые признаки той неизлечимой болезни, которая через год свела его в могилу. Если бы мы тогда могли оставить тесную, нездоровую квартиру и увезти ребёнка к морю, может быть, его удалось бы спасти. Но что случилось, того уж не вернёшь!

Летом 1854 г. все трое детей заболели корью...

В сентябре 1855 г. мы снова вернулись в нашу старую штаб-квартиру на Дин-стрит с твёрдым намерением покинуть её, как только небольшое родительское наследство избавит нас от цепей и уз, которыми нас опутывали булочники, мясники, молочники, торговцы чаем, зеленщики и им подобные «вражеские силы». Наконец, весной 1856 г. мы получили небольшую спасительную для нас сумму. Все долги были выплачены — серебро, бельё, одежда снова вернулись из заточения в ломбарде на своё прежнее место, и я, одевшись во всё новое и свежее, отправилась в последний раз с тремя оставшимися малютками на свою старую, милую родину. Вскоре после нашего прибытия моя бедная мамочка серьёзно заболела. Свой 81-й день рождения она ещё праздновала в кругу любимых внуков; но спустя день она слегла, чтобы уже больше не встать...

Зиму мы прожили в полнейшем уединении. Почти все наши друзья покинули Лондон; те немногие, которые остались, жили от нас слишком далеко, и, кроме того, наш маленький милый домик — несмотря на его миниатюрные размеры, он казался нам дворцом по сравнению с прежними квартирами — был почти недоступен. К нам не было настоящей дороги, всё вокруг находилось в процессе зарождения и стройки; нужно было прибираться через кучи мусора, и тяжёлая глинистая почва красноватого цвета в дождливую погоду крепко прилипала к подошвам, так что часто после утомительной ходьбы мы приходили домой с центнером грязи на ногах. К тому же в этих варварских кварталах царил мрак, и вместо того, чтобы по вечерам отваживаться на единоборство с темнотой, мусором, глиной и кучами камней, люди предпочитали сидеть у тёплого камина. Я всю зиму очень болела, и меня постоянно окружала целая батарея лекарств. Прошло много времени, пока я смогла привыкнуть к этому полному одиночеству. Я часто тосковала по своим продолжительным прогулкам на оживлённых улицах Вест-Энда, по моим встречам, по нашим клубам и излюбленной таверне, где велись задушевные беседы, за которыми я так часто забывала на некоторое время житейские невзгоды.

К счастью, я продолжала два в неделю переписывать статьи для «Tribune», благодаря чему всегда была в курсе мировых событий.

В середине 1857 г. американские рабочие вновь оказались перед лицом жестокого торгового кризиса. «Tribune» снова выразила нежелание оплачивать две статьи в неделю, и, таким образом, из-за этой бреши в доходах наша касса опять сильно опустела. К счастью, Дана издавал в то время «Энциклопедию», и Карлу было предложено присылать статьи по военным и экономическим вопросам. Так как это происходило очень нерегулярно, а подрастающие дети и б`ольшая квартира требовали более значительных расходов, то это время никак нельзя назвать временем благополучия. Не было настоящей нужды, но зато были постоянные денежные затруднения, мелочные заботы и подсчёты. Несмотря на все ограничения, нам никак не удавалось свести концы с концами, и поэтому с каждым днём и каждым годом всё возрастало бремя долгов, которое было тем ощутимее, что только домовладение открывало путь к «респектабельности». La vie de boh`eme{31} пришёл конец; вместо того, чтобы, как прежде, свободно и открыто бороться с нуждой в эмиграции, нам подобало теперь по меньшей мере поддерживать видимость благопристойности. Мы на всех парусах плыли в край филистерства. Это были всё те же мелкие тяготы, та же борьба, всё те же мелкие огорчения, то же близкое знакомство со спасительными тремя шарами{32} — но в этом была и смешная сторона. Действительную тяжесть эмиграции я впервые почувствовала на перовой стадии нашей буржуазно-пристойной филистерской жизни. И всё же этот переход был необходим. Прошлому надо было положить конец. Уже ради детей следовало вступить на укатанный путь упорядоченной, респектабельной бюргерской жизни. Каждый в отдельности старался устроиться на бюргерский лад и обзавестись связями. Так как каждый становился филистером, мы не могли жить по-цыгански. Но мне это сальто-мортале далось тяжело.

Шестого июля у нас родился седьмой ребёнок, но лишь для того, чтобы один раз вздохнуть и быть унесённым на кладбище к трём другим дорогим братьям и сёстрам. Во время моего недомогания меня навещала Лина Шёлер, которая с 13 ноября 1855 г. служила гувернанткой в Англии.

Во время первого своего переезда из Германии она провела у нас два месяца, а потом нашла место у некоего полковника Эйре, от которого, однако, уже осенью 1856 г. перешла к богатому мистеру Ангерстейну.

Летом 1857 г. возвратился из Америки наш старый добрый Конрад Шрамм, но, к сожалению, таким больным, что мы с первого же взгляда поняли: он безнадёжен. Шрамм пробыл ещё 6 недель в немецком госпитале , а потом уехал на остров Джерси. Здесь он встретился с Фридрихом Энгельсом, который также уже год был очень тяжело болен и искал там исцеления и восстановления сил. Карл посетил на острове обоих друзей в октябре этого года и возвратился, нагруженный фруктами, орехами и виноградом. Уже в начале 1858 г. мы получили через Джулиана Гарни, который редактировал в Джерси газету{33}, известие о кончине нашего дорого друга.

1858 г. не принёс нам ни плохого, ни хорошего; это был год, когда один день ничем не отличался от другого. Есть и пить, писать статьи, читать газеты и ходить гулять — таким было всё содержание жизни.

В августе этого года в нашем тихом, монотонном образе жизни произошло небольшое изменение. Я поехала на четыре недели в Рамсгет, куда позднее за мной последовали трое детей и Ленхен. Здесь я жила в доме мистера Лабетта, чья милая дочь очень скрасила мне пребывание в Рамсгете. Здесь же я познакомилась с мисс Анной Беллой Карлейль, сестрой миссис Кэрингем; с последней мы уже были связаны и раньше: обе наши девочки дружили с дочерьми миссис Кэрингем Элинорой и Алисой. Мисс Карлейль незадолго до своего приезда в Рамсгет выпустила два романа, которые привлекли довольно большое внимание. Миссис Кэрингем — также писательница, она автор нескольких произведений из английской и шотландской жизни. С сентября по ноябрь 1858 г. у нас жила Лина Шёлер. В ноябре она нашла себе новое место у миссис Палларет. Этой зимой Карл работал над своей книгой «К критике политической экономии», для которой он уже много лет собирал материал. Лассаль, с которым он был в дружеских отношениях с 1848 г., подыскал для книги дя книги издателя в Берлине в лице Франца Дункера. Весной 1859 г. Карл отправил переписанную мной рукопись, и из Берлина непрерывно пересылались листы корректуры. Печатание, естественно, очень затянулось, особенно потому, что Лассаль хотел как можно быстрее издать «зажигательное произведение», свою драму «Франц фон Зикинген», и Дункер, как его близкий друг, распорядился печатать её раньше книги Карла. Летом 1859 г. вспыхнула также так называемая via sacra{34}, итальянская война между Францией и Австрией{35}. Энгельс издал брошюру «По и Рейн», и, раззадоренный её успехом, Лассаль тоже выпустил брошюру «Итальянская война».

В Лондоне Элард Бискамп издавал еженедельную газету под названием «Das Volk». Карл принимал участие в её издании. Как и Энгельс, мы давали в неё много статей. В газете «Volk» была перепечатана написанная К.Блиндом листовка, текст которой был сообщён позднее Либкнехтом аугсбургской «Allgemeine Zeitung». Эта листовка послужила поводом для клеветнических нападок Л.Фогта на Карла. Фогт издал брошюру, содержавшую гнуснейшую ложь о Карле. В течение 1860 г. Карл собирал материал, чтобы одном ударом положить конец клевете, которую вся немецкая пресса, окрыляемая «новой эрой»{36}, con amore{37} распространяла по городам и весям. Надо было сокрушить «одним ударом семерых»{38}. Осенью 1859 г. я с обеими девочками поехала на две недели на морские ванны в Уолтон-он-те-Нейз, а поздней осенью того же года мы принимали у себя в качестве гостя в течение двух месяцев Бискампа.

Весной 1860 г. умер отец Энгельса. Материальное положение Энгельса с этого времени значительно улучшилось, хотя он всё ещё был связан с Эрменом заключённым ранее невыгодным договором, срок которого истёк лишь в 1864 г.; с этого времени Энгельс стал во главе дела как компаньон.

В августе 1860 г. я снова провела две недели в Гастингсе со своими детьми. Возвратившись оттуда, я начала переписывать книгу, которую написал Карл против Фогта и его сообщников. Она была напечатана в Лондоне и появилась лишь после больших хлопот в конце декабря 1860 г.{39} Я тогда как раз была опасно больна оспой; к тому времени я настолько оправилась от ужасной болезни, что смогла, ещё полуслепыми глазами, залпом проглотить книгу «Господин Фогт».

Это было очень мрачное время. Все трое детей нашли убежище и гостеприимный приём у верных Либкнехтов.

Как раз в это время появились первые предвестники великой Гражданской войны в Америке, которая началась позднее, весной. Старая Европа с её ничтожными устаревшими битвами пигмеев перестала интересовать Америку. «Tribune» сообщила Карлу, что по финансовым соображениям принуждена отказаться от всех корреспонденций и поэтому не нуждается пока в сотрудничестве Карла. Удар был тем чувствительней, что все другие источники дохода полностью иссякли, а все предпринятые меры ни к чему не привели. Тяжело было также, что это бедственное положение застигло нас как раз тогда, когда старшие девочки вступали в прекрасную золотую пору ранней юности. Мы снова вернулись к пережитым десять лет тому назад страданиям, заботам и лишениям, с той только разницей, что тогда их терпели дети пяти и шести лет, не сознавая в чём дело, а теперь, через десять лет — вполне сознательные цветущие девушки пятнадцати и шестнадцати лет. Так мы на практике убедились в правоте немецкой поговорки: «Малые дети — малые заботы, большие дети — большие заботы». Летом 1860 г. мы взяли к себе на два месяца Эккариуса, который был очень болен.

Весной 1861 г. Карл поехал в Германию, так как было настоятельно необходимо раздобыть денег. На рождество умер король Пруссии{40}, так называемый «гениальный», освободив место «прекрасному Вильгельму»{41}. Капрал издал амнистию, которой Карл воспользовался, чтобы ненадолго съездить в Германию и выяснить вновь создавшуюся обстановку. В Берлине он жил у Лассаля и часто встречался с графиней Гатцфельдт. Оттуда он отправился в Голландию к своему дяде Лиону Филипсу, который поистине великодушно одолжил ему деньги без процентов. Он вернулся из Боммела в сопровождении Жака Филипса как раз ко дню рождения Женнички, которой исполнилось 17 лет. С помощью полученных денег наш утлый корабль снова сошёл с мели, и мы некоторое время весело плыли дальше, хотя метались всегда в мутной воде, между подводными скалами и мелями, между Сциллой и Харибдой. Летом 1860 г. старшие девочки ушли из школы и стали брать лишь по отдельным предметам частные уроки, которые давались в колледже и не для учащихся там. Они продолжали заниматься французским и итальянским языками у г-на Кольма и синьора Маджони; Женни до 1862 г. брала также уроки рисования у г-на Олдфилда. Лина Шёлер провела у нас всё лето, с апреля по сентябрь 1861 г. Осенью старшие девочки начали учиться пению у г-на Генри Баннера.

В сентябре 1861 г. Карлу удалось через посредство А.Дана снова установить прежние связи с «Tribune», он должен был посылать по одной статье еженедельно. Одновременно он познакомился через одного кузена Лассаля{42} с редактором венской газеты «Presse», который предложил ему стать сотрудником этой «либеральной» газеты. К сожалению, и то и другое продолжалось только одну зиму. Весной 1862 г. прекратилась всякая работа для «Tribune»; сотрудничество Карла в «Presse» также свелось постепенно на нет.

Несмотря на всё, мы снова поехали на три недели в Рамсгет, где провели вместе с Г. и Э.Баннер две очень приятные недели. После этого короткого радостного промежутка наступили долгие дни забот, нужды, лишений и болезней. Чтобы положить на время конец этому, почти невыносимому, положению, я на рождество 1862 г. поехала в Париж попросить помощи у одного старого знакомого, который успел тем временем разбогатеть, но остался великодушным человеком. В жестокий мороз, удручённая заботами, я приехала к этому доброму другу, но застала его разбитым, почти неузнаваемым. Он умер спустя несколько дней после моего приезда. Я вернулась домой в отчаянии и, войдя в наш дом, услышала ужасную горестную весть: наша добрая, милая, верная Марианна, сестра Ленхен, за несколько часов до моего возвращения скончалась от сердечного приступа тихо и благостно, как большое дитя. Эта добрая, верная, усердная, нежная девушка прожила у нас пять лет. Я полюбила её и так к ней привязалась, что утрата её причинила мне глубокое горе. В ней я потеряла верное, приветливое, дружеское существо, которое никогда не забуду. На второй день рождества мы проводили её к месту последнего успокоения. С осени 1861 г. Женни, ставшую цветущей девушкой, мучил очень скверный, упорный, всё вновь и вновь возвращающийся кашель, который очень её утомлял, изнурял и глубоко нас тревожил в течение нескольких лет. Да и маленькая Элеонора утратила свой свежий, цветущий румянец, худела, и, наконец, осенью 1861 г., как раз когда она начала ходить в школу, у неё появились признаки очень опасной болезни, обычно поражающей только взрослых, — желтухи.

В течение всей весны 1863 г. Женничка очень болела и находилась под постоянным наблюдением врача. Карл также чувствовал себя крайне плохо. После пребывания у Энгельса, которого он регулярно посещал все годы, начиная с 1850 г., ему не стало лучше. Мы снова провели 3 недели у моря в Гастингсе, где пробыли 12 дней вместе с Г.Баннером. Карл заехал за нами туда, но выглядел очень скверно и всё время недомогал, пока в ноябре того же года это не вылилось, наконец, в ужасную болезнь — карбункулез. 10 ноября был вскрыт страшный нарыв, но и после этого жизнь Карла ещё долго находилась в опасности. Целых четыре недели продолжалась тяжёлая болезнь, которая была сопряжена с сильнейшими физическими муками. К этим физическим страданиям присоединялись ещё другие неприятные заботы и всякого рода душевные мучения. Мы стояли чуть ли не на краю пропасти, когда неожиданно пришло известие о кончине моей свекрови. Доктор рекомендовал Карлу перемену климата как особенно целительное и благотворное средство, и Карл по совету врача, едва выздоровев, в разгар зимних холодов отправился в Германию, в Трир, для приведения в порядок дела о наследстве своей матери; мы беспокоились за него и горячо желали успеха. Он пробыл там недолго у своего зятя Конради и сестры Эмилии, заехал во Франкфурт к тётушке, сестре отца{43}. Оттуда он поехал в Боммел к своему дяде{44}, который вместе с Неттхен{45} окружил его самым заботливым уходом, ибо, к сожалению, он снова нуждался в этом, как и во врачебной помощи. Едва он приехал в Боммел, как ещё неизлечённая болезнь вспыхнула с новой силой и вынудила его остаться в Голландии с рождества до 19 февраля. Какое это было ужасное время — эта одинокая, безотрадная зима!! С небольшой долей наследства, которую Карл тут же привёз наличными, мы получили возможность вырваться из кабалы долгов, ломбарда и т. д. К счастью, мы нашли очень хорошую, здоровую квартиру, которую обставили довольно удобно и относительно элегантно. На пасху 1864 г. мы переехали в новый, приветливый, расположенный на солнечной стороне улицы дом, с просторными светлыми комнатами.

Второго мая мы получили от Энгельса письмо с сообщением о тяжёлом заболевании нашего верного, доброго, старого друга Лупуса. Карл тотчас же поспешил к нему, и тот на мгновение даже узнал его. Девятого мая он скончался. В своём завещании, наряду с некоторыми другими незначительными пунктами, он назначил Карла, меня и детей своими главными наследниками. Только теперь впервые выяснилось, что этот непритязательный, так скромно живший человек, благодаря исключительному трудолюбию и напряжению сил, скопил довольно значительное состояние в 1 000 фунтов стерлингов. Ему не суждено было спокойно и беспечно воспользоваться на старости лет плодами своих трудов. Нам же это принесло помощь, облегчение и год жизни, свободной от забот. Здоровье Карла, которое продолжало оставаться очень шатким, требовало непременного пребывания летом на море. Он поехал с Женни в Рамсгет, куда позднее за ним последовали Лаура и Тусси. Я отправилась на две недели в Брайтон, где завела несколько приятных знакомств. 12 октября мы дали в нашем новом доме первый небольшой бал, за которым позднее последовало ещё несколько небольших вечеров. В августе нас навестил Август Филипс. На рождество к нам нежданно нагрянул зять Юта из Капштадта. В новогоднюю ночь вторично заявился Август Филипс. 23 февраля Юта вернулся из своего континентального рейда в Лондон, пробыв там ещё неделю, он снова отплыл в Капштадт. Он привёз к нам Каролину Шмальгаузен, вторую дочь сестры Карла Софи, муж которой умер в ноябре 1862 г. Она прогостила у нас четыре недели, а потом Карл проводил её снова в Голландию. Там он после 16-летней разлуки увиделся с сестрой. Он также посетил Карла Филипса в Аахене и своего дядю в Боммеле.

В течение года Карлу удалось найти издателя для своего большого экономического труда. Мейснер в Гамбурге взялся опубликовать это произведение на сравнительно выгодных условиях. Теперь Карл усиленно занялся завершением труда{46}. 16 мая неожиданно пришла телеграмма от Энгельса из Манчестера, в которой говорилось: Эдгар фон Вестфален здесь. На другой день вечером я прижала к сердцу горячо любимого брата, товарища детских игр, спутника юности. Я не видела его 16 долгих лет. Смертельно больной, он вернулся с американской войны на свою старую родину. В течение трёх лет ему пришлось сражаться в рядах армии южан и вместе с ней пережить ужасающие страдания, лишения и всяческие бедствия. После шести недель хорошего заботливого ухода он прекрасно поправился и снова был в силах каждое утро совершать, несмотря на страшную жару, дальние прогулки во все лондонские парки, которые напоминали ему его прерии, его техасские пустыни.

В июле 1862 г. нас посетил Фердинанд Лассаль. Он с трудом нёс бремя славы, которую стяжал себе как учёный, мыслитель, писатель и политический деятель. Свежий лавровый венок ещё покоился на его олимпийском челе и благоухающих кудрях или, скорее, на непокорной, жёсткой шевелюре негра. Он только что победоносно закончил итальянский поход{47} — великие люди действия замышляли новый политический переворот. Сильная борьба раздирала его душу. Он не затронул ещё многих отраслей науки! Оставалась ещё неприкосновенной египтология. «Должен ли я теперь удивить мир как египтолог или же проявить свою многогранность как человек действия, как политик, как борец, как солдат?». Великая дилемма! Он не мог разобраться в собственных мыслях и чувствах, и эта внутренняя борьба часто находила поистине громогласное выражение. Он как вихрь носился по нашим комнатам, громко разглагольствуя, жестикулируя и часто повышая голос до такой степени, что наши соседи, испуганные этим невероятным криком, справлялись, что у нас случилось. Это была внутренняя борьба великого человека, которая выражалась в пронзительных диссонансах. Известие о тяжёлой болезни отца застало Лассаля в Лондоне. Он расстался со своим верным псом Лотаром Бухером, который во время выставки 1862 г. исполнял при нём обязанности курьера, наушника, посыльного и организатора развлечений. Должна сказать, что во время экскурсии в Виндзор и на озеро Вирджиния Уотер, которую мы предприняли сообща, он был весьма «услужлив» и целиком показал себя достойным почётного звания «управляющего».

Лассаль поспешил уехать от нас, где его мания величия встречала мало симпатии, в Швейцарию. Там, в кругу великих мужей{48}, он нашёл то, чего жаждала его душа: большее расположение к себе и большее поклонение. В окружении сикофантов и дармоедов он чувствовал себя как дома. Он вернулся в Берлин и вместо того, чтобы проявить как египтолог, или солдат, или политический деятель, или писатель, или мыслитель, он избрал ещё непроторённый путь — путь мессии рабочих. Шульце-Делич уже ряд лет возглавлял движение рабочих за создание ссудосберегательных касс; Лассаль выступил против него, и тогда началась «новая эра эмансипации рабочих — движение, какого Европа ещё не видывала, — великое, единственно возможное освобождение угнетённых классов путём прямого избирательного права и всеобщего равноправия». Лассаль объезжал Германию в качестве мессии и апостола, одна за другой следовали брошюры , и возникло рабочее движение, которое правительство молчаливо терпело и таким образом косвенно поощряло, ибо оно было ему очень на руку в политической борьбе с развивающейся и довольно-таки мешающей ему партией прогрессистов{49}.

Что касается «лассалевского учения», то оно состояло из бессовестного плагиата доктрин, разрабатывавшихся Карлом в течение 20 лет, и нескольких собственных добавлений прямо реакционного характера, из чего получилась весьма своеобразная смесь правды и вымысла. И всё же всё это импонировало рабочему классу. Лучшие из рабочих правильно понимали суть дела, а вся масса невежд и штраубингеров с фанатическим преклонением тянулась к новому учению, привлечённая ложным ореолом провозглашённого им дела, к новому мессии, которому создавался едва ли имеющий равный в истории культ. Священный фимиам, распространяемый невеждами, одурманил половину Германии, и сейчас ещё, когда Лассаль покоится на тихом еврейском кладбище в Бреславле, убитый в Женеве на дуэли валашским юнцом{50}, продолжается воскурение фимиама, размахивание знамёнами и увенчание лавровыми венками. Лассаль оставил завещание, по которому он назначил графиню Гатцфельдт своей главной наследницей и наделил своих новых швейцарских друзей важными полномочиями. Против завещания заявили протест мать и сестра Лассаля, и процесс по этому поводу ещё не закончен. Одновременно Лассаль назначил своим преемников в руководстве рабочим движением Бернхарда Беккера.

На рождество Швейцер и Хофштеттен начали издавать газету «Der Social-Demokrat», «орган лассальянцев». Карл и Энгельс обещали своё сотрудничество. Но уже очень скоро они вынуждены были порвать с этим реакционным предприятием, целиком продавшимся правительству{51}. Следствием их заявления была новая травля Карла — и по сегодняшний день штраубингеры злобствуют, беснуются и воют на все лады в своих печатных органах и брошюрках. Вильгельм Либкнехт, который с сентября 1862 г. поселился в Берлине, слишком тесно связался с этой шайкой, дал ей и интриговавшей вместе с ней графине Гатцфельдт одурачить себя, и теперь вынужден дорого расплачиваться за своё легковерие.

Фридрих Энгельс: Карл Маркс

Человек, впервые давший социализму, а тем самым и всему рабочему движению наших дней научную основу — Карл Маркс — родился в 1818 г. в Трире. Сначала он изучал право в Бонне и Берлине, но вскоре целиком отдался изучению истории и философии и уже готов был в 1842 г. в качестве доцента приступить к чтению лекций по философии, когда политическое движение, возникшее после смерти Фридриха-Вильгельма III, направило его жизнь по другому руслу. Вожди рейнской либеральной буржуазии в Кёльне — гг. Кампгаузен, Ганземан и др. основали при его участии «Rheinische Zeitung»{53}, и Маркс, который произвел огромное впечатление своей критикой дебатов в рейнском провинциальном ландтаге, был приглашен осенью 1842 г. стать во главе газеты. Конечно, «Rheinische Zeitung» выходила под цензурой, но цензура не могла с ней справиться [Первым цензором «Rheinische Zeitung» был полицейский советник Доллешалль, тот самый, который зачеркнул однажды в «Kolnische Zeitung» объявление о переводе Филалетом (будущим королем Иоганном Саксонским) «Божественной комедии» Данте, сделав следующее примечание: «Из божественного нечего устраивать комедий».].

«Rheinische Zeitung» почти всегда добивалась печатания статей, которые были необходимы; сначала цензору подбрасывали менее ценный материал для вычеркивания, пока он не сдавался сам или не бывал вынужден пойти на уступки под угрозой, что газета завтра не выйдет. Будь еще десяток газет, обладавших мужеством «Rheinische Zeitung», с издателями, которые не пожалели бы лишних нескольких сотен талеров на издержки набора, — и цензура в Германии стала бы невозможной уже

в 1843 году. Но немецкие собственники газет были мелочные, трусливые обыватели, и «Rheinische Zeitung» вела борьбу в одиночку. Она выводила из строя одного цензора за другим. Наконец для нее была установлена двойная цензура, так что после первой цензуры ее должен был еще раз и окончательно просматривать регирунгспрезидент. Но не помогло и это. В начале 1843 г. правительство заявило, что с этой газетой ничего нельзя поделать, и попросту запретило ее.

Маркс, женившийся тем временем на сестре будущего реакционного министра фон Вестфалена, переселился в Париж и стал издавать там вместе с А. Руге «Deutsch-Franzosische Jahrbucher»{54}, в котором он открыл серию своих социалистических произведений «Критикой гегелевской философии права». Затем им было издано вместе с Ф. Энгельсом «Святое семейство. Против Бруно Бауэра и К°» — сатирическая критика одной из последних форм, которую принял тогдашний немецкий философский идеализм.

Занятия политической экономией и историей великой французской революции все же оставляли Марксу еще достаточно времени для того, чтобы при случае нападать на прусское правительство; последнее отомстило ему, добившись весной 1845 г. от министерства Гизо высылки Маркса из Франции{55}. Г-н Александр фон Гумбольдт, видимо, сыграл при этом роль посредника. Маркс переехал в Брюссель и опубликовал там в 1847 г. на французском языке «Нищету философии», критику «Философии нищеты» Пру дона, а в 1848 г. «Речь о свободе торговли». В то же время ему удалось основать в Брюсселе Немецкое рабочее общество и приступить тем самым к практической агитации. Последняя приобрела для него еще большее значение после того, как он и его политические друзья вступили в 1847 г. в существовавший уже много лет тайный Союз коммунистов. Вся организация была теперь преобразована в корне; более или менее заговорщическое до того времени объединение превратилось в простую, лишь по необходимости тайную, организацию коммунистической пропаганды, в первую организацию немецкой социал-демократической партии. Союз существовал всюду, где только имелись немецкие рабочие общества; руководящие члены почти во всех таких обществах Англии, Бельгии, Франции и Швейцарии и в очень многих обществах Германии были членами Союза, и участие Союза в нарождавшемся немецком рабочем движении было весьма значительно. Вместе с тем наш Союз первый подчеркнул международный характер рабочего движения в целом и доказывал это на деле, насчитывая в числе своих членов англичан, бельгийцев, венгров, поляков и других и устраивая, особенно в Лондоне, международные рабочие собрания.

Преобразование Союза произошло на двух конгрессах, созванных в 1847 году. На втором из них было постановлено выработать и опубликовать основы партийной программы в форме манифеста, составление которого было поручено Марксу и Энгельсу. Так возник «Манифест Коммунистической партии», который впервые появился в 1848 г., незадолго до февральской революции, а затем был переведен почти на все европейские языки.

Участие Маркса в «Deutsche-Brusseler-Zeitung», которая беспощадно разоблачала отечественное полицейское благополучие, дало повод прусскому правительству снова потребовать высылки Маркса, однако безуспешно. Но когда в результате февральской революции начались народные волнения также и в Брюсселе и казалось, что Бельгия находится накануне переворота, бельгийское правительство без всяких церемоний арестовало Маркса и выслало его. Между тем временное правительство Франции через Флокона пригласило его вернуться в Париж, и он воспользовался этим приглашением.

В Париже он прежде всего выступил против задуманной жившими там немцами авантюры сформировать во Франции из немецких рабочих вооруженные легионы, чтобы с помощью их ввезти в Германию революцию и республику. С одной стороны, Германия должна была совершить свою революцию сама; с другой стороны, всякий формирующийся во Франции иностранный революционный легион Ламартины временного правительства заранее предавали тому самому правительству, которое нужно было свергнуть, как это и произошло в Бельгии и в Бадене.

После мартовской революции Маркс переехал в Кёльн и основал там «Neue Rheinische Zeitung», просуществовавшую с 1 июня 1848 по 19 мая 1849 г., — единственную газету, которая в тогдашнем демократическом движении представляла точку зрения пролетариата. Это проявилось хотя бы уже в ее безоговорочной солидарности с парижскими повстанцами июня 1848 г., из-за чего от газеты отшатнулись почти все ее акционеры. Напрасно указывала «Kreuz-Zeitung»{56} на «Чимборасо наглости», с какой «Neue Rheinische Zeitung» производит нападки на все святое — от короля и имперского наместника до последнего жандарма, и все это в прусской крепости с восьмитысячным в то время гарнизоном; напрасно возмущались либеральные, ставшие вдруг реакционными, рейнские филистеры; напрасно осадное положение в Кёльне осенью 1848 г. надолго приостановило газету; напрасно франкфуртское имперское министерство юстиции требовало от кёльнского прокурора судебных преследований одной статьи за другой — газета на глазах у полиции преспокойно продолжала редактироваться и печататься, а ее распространение и слава росли вместе с резкостью ее нападок на правительство и на буржуазию. Когда в ноябре 1848 г. в Пруссии произошел государственный переворот, «Neue Rheinische Zeitung» в начале каждого номера призывала народ не платить налогов и отвечать насилием на насилие. Весной 1849 г. за это и еще за одну из статей она была предана суду присяжных, но оба раза была оправдана. Наконец, когда майские восстания 1849 г. в Дрездене и Рейнской провинции были подавлены и после концентрации и мобилизации значительных военных сил был начат прусский поход против баденско-пфальцского восстания, правительство сочло себя достаточно крепким, чтобы, применив насилие, уничтожить «Neue Rheinische Zeitung». Последний номер, отпечатанный красной краской, вышел 19 мая.

Маркс снова поехал в Париж, но уже через несколько недель после демонстрации 13 июня

Попытку продолжать издание «Neue Rheinische Zeitung» в форме журнала-обозрения (в Гамбурге в 1850 г.){57} пришлось через некоторое время оставить ввиду все более усиливавшейся реакции. Тотчас же после государственного переворота во Франции, в декабре 1851 г., Маркс опубликовал «18 брюмера Луи Бонапарта» (Нью-Йорк, 1852; 2 изд. — Гамбург, 1869, незадолго до войны). В 1853 г. он написал «Разоблачения о кёльнском процессе коммунистов» (напечатано сначала в Базеле, позднее — в Бостоне, недавно снова напечатано в Лейпциге).

После осуждения членов Союза коммунистов в Кёльне Маркс отошел от политической{58} агитации и посвятил себя, с одной стороны, изучению в течение десяти лет богатых сокровищ, которые имелись в библиотеке Британского музея в области политической экономии, с другой стороны, — сотрудничеству в «New-York Daily Tribune» , газете, которая до начала Гражданской войны в Америке помещала не только подписанные им корреспонденции, но и вышедшие из-под его пера многочисленные передовые статьи о положении в Европе и Азии. Его резкие статьи против лорда Пальмерстона, основанные на обстоятельном изучении английских официальных документов, перепечатывались в Лондоне в виде памфлетов. 

Первым плодом его многолетних занятий политической экономией было появившееся в 1859 г. сочинение «К критике политической экономии», первый выпуск (Берлин, изд. Дункера). Это сочинение содержит в себе первое систематическое изложение марксовой теории стоимости, включая учение о деньгах. Во время Итальянской войны Маркс боролся в издававшейся в Лондоне немецкой газете «Das Volk»{59} как против бонапартизма, который тогда подкрашивался в либеральный цвет и разыгрывал роль освободителя угнетенных национальностей, так и против тогдашней политики Пруссии, которая под прикрытием нейтралитета пыталась ловить рыбу в мутной воде. Пришлось при этом выступить и против г-на Карла Фогта. который тогда, по поручению принца Наполеона (Плон-Плона), состоя на жалованье у Луи-Наполеона, агитировал за нейтралитет и даже за сочувствие со стороны Германии. Осыпанный Фогтом самыми подлыми, заведомо лживыми клеветническими измышлениями, Маркс ответил книгой «Господин Фогт» (Лондон, 1860), в которой он разоблачил Фогта и остальных господ из бонапартистской лжедемократической шайки и на основании как внешних, так и внутренних данных уличил Фогта в том, что он был подкуплен декабрьской империей. Ровно через десять лет это подтвердилось: в списке бонапартистских наемников, найденном в 1870 г. в Тюильри и опубликованном сентябрьским правительством, под соответствующей буквой значилось: «Фогт — в августе 1859 г. ему передано... 40000 франков»{60}.

Наконец в 1867 г. в Гамбурге появился «Капитал. Критика политической экономии, том первый» — главное произведение Маркса, излагающее основы его экономических и социалистических воззрений, а также основы его критики существующего общества, капиталистического способа производства и его последствий. Второе издание этого произведения, составившего эпоху, вышло в 1872 году. В настоящее время автор работает над отделкой второго тома.

Между тем рабочее движение в различных странах Европы вновь настолько окрепло, что у Маркса явилась возможность подумать об осуществлении своего заветного желания: основать охватывающее наиболее передовые страны Европы и Америки товарищество рабочих, которое, так сказать, во плоти представляло бы международный характер социалистического движения как в глазах самих рабочих, так и в глазах буржуазии и правительств, на радость и укрепление пролетариата, на страх его врагам. Народное собрание, созванное 28 сентября 1864 г. в Лондоне, в Сент-Мартинс-холле, в знак сочувствия Польше, только что вновь подавленной Россией, дало повод выдвинуть это предложение, принятое с воодушевлением. Международное Товарищество Рабочих было основано; на собрании был избран Временный Генеральный Совет, с местопребыванием в Лондоне, причем душой этого, так же как и всех последующих генеральных советов до Гаагского конгресса, был Маркс. Им были составлены почти все выпущенные Генеральным Советом Интернационала документы — от Учредительного Манифеста 1864 г. до воззвания о гражданской войне во Франции 1871 года. Обрисовать деятельность Маркса в Интернационале значило бы написать историю самого этого общества, которое к тому же живо еще в памяти европейских рабочих.

Падение Парижской Коммуны создало для Интернационала невозможное положение. Он был выдвинут на первый план европейской истории в такой момент, когда для него повсюду была отрезана возможность всякого успешного практического действия. События, поднявшие его до положения седьмой великой державы, в то же самое время не позволяли ему мобилизовать и пустить в ход свои боевые силы иначе, как под угрозой верного поражения и подавления рабочего движения на целые десятилетия. К тому же с разных сторон выдвигались элементы, которые пытались использовать так быстро выросшую славу Товарищества для удовлетворения своего личного тщеславия или личного честолюбия, не понимая или не считаясь с истинным положением Интернационала. Надо было принять героическое решение, и опять-таки именно Маркс принял и провел его на Гаагском конгрессе. Торжественным постановлением Интернационал снял с себя всякую ответственность за действия бакунистов, являвшихся центром этих безрассудных и нечистоплотных элементов; затем, ввиду невозможности при всеобщей реакции отвечать поставленным ему повышенным требованиям и поддерживать всю полноту своей деятельности иначе, как ценой ряда жертв, от которых рабочее движение должно было бы истечь кровью, — Интернационал удалился на время со сцены, приняв решение о перенесении Генерального Совета в Америку. Дальнейшие события показали, как правильно было это решение, и в то время и позднее не раз подвергавшееся осуждению. С одной стороны, был положен конец всяким попыткам устраивать от имени Интернационала бесполезные путчи, с другой стороны, непрекращавшаяся тесная связь между социалистическими рабочими партиями различных стран доказала, что пробужденное Интернационалом сознание общности интересов и солидарности пролетариата всех стран может проложить себе дорогу даже и без оформленного интернационального объединения, узы которого в данный момент превратились бы в оковы.

После Гаагского конгресса Маркс получил наконец спокойствие и досуг, чтобы снова приняться за свою теоретическую работу, и можно надеяться, что ему удастся в не очень продолжительном времени сдать в печать второй том «Капитала».

Из многих важных открытий, которыми Маркс вписал свое имя в историю науки, мы можем остановиться здесь только на двух.

Первым из них является совершенный им переворот во всем понимании всемирной истории. В основе всех прежних воззрений на историю лежало представление, что причину всех исторических перемен следует искать в конечном счете в изменяющихся идеях людей и что из всех исторических перемен важнейшими, определяющими всю историю, являются политические. Но откуда появляются у людей идеи и каковы движущие причины политических перемен — об этом не задумывались. Лишь в новейшей школе французских, а отчасти и английских историков возникло убеждение, что движущей силой европейской истории, по крайней мере со времени средних веков, была борьба развивающейся буржуазии против феодального дворянства за общественное и политическое господство. Маркс же доказал, что вся предшествующая история человечества есть история борьбы классов, что во всей разнообразной и сложной политической борьбе речь шла всегда именно об общественном и политическом господстве тех или иных классов общества, о сохранении господства со стороны старых классов, о достижении господства со стороны поднимающихся новых. Но вследствие чего возникают и существуют эти классы? Вследствие имеющихся всякий раз налицо материальных, чисто физически ощущаемых условий, при которых общество в каждую данную эпоху производит и обменивает необходимые средства существования. Феодальное господство в средние века опиралось на хозяйство мелких самодовлеющих крестьянских общин, которые сами производили почти все необходимые предметы своего потребления, почти не знали обмена и которым воинственное дворянство давало защиту от внешних врагов и национальную или, по крайней мере, политическую связь; когда же возникли города, а вместе с ними обособленная ремесленная промышленность и торговый оборот, сначала внутри страны, а затем и международный, тогда развилась городская буржуазия, которая еще в средние века завоевала себе в борьбе с дворянством место в феодальной системе в качестве также привилегированного сословия. Однако с открытием внеевропейских земель, с середины XV века, буржуазия приобрела гораздо более обширную область для торговой деятельности и вместе с тем новый стимул для развития своей промышленности; в важнейших отраслях ремесло было вытеснено мануфактурой, уже фабричной по своему характеру, а та, в свою очередь, — крупной промышленностью, которая стала возможна благодаря изобретениям прошлого столетия, в особенности благодаря изобретению паровой машины. Крупная же промышленность оказала обратное влияние на торговлю, вытеснив в отсталых странах старый ручной труд, а в более развитых странах создав современные новые средства сообщения: пароходы, железные дороги, электрический телеграф. Буржуазия таким образом все более и более сосредоточивала в своих руках общественные богатства и общественную силу, хотя долго еще лишена была политической власти, которая оставалась в руках дворянства и королевской власти, опиравшейся на дворянство. Но на известной ступени развития — во Франции со времени великой революции — она завоевала также и политическую власть, став, в свою очередь, господствующим классом по отношению к пролетариату и мелкому крестьянству. С этой точки зрения — конечно, при достаточном знакомстве с экономическим положением общества на соответствующем этапе (а этого совершенно нет у наших историков специалистов) — все исторические явления объясняются простейшим образом, и точно так же представления и идеи каждого данного исторического периода объясняются в высшей степени просто экономическими условиями жизни и обусловленными ими общественными и политическими отношениями этого периода. История впервые была поставлена на свою действительную основу; за тем явным, но до сих пор совершенно упускавшимся из виду фактом, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище, одеваться и что, следовательно, они должны трудиться, прежде чем они могут бороться за господство, заниматься политикой, религией, философией и т. д., за этим очевидным фактом были теперь, наконец, признаны его исторические права.

Для социалистического мировоззрения это новое понимание истории было в высшей степени важно. Оно доказало, что вся история и поныне идет путем антагонизма и борьбы классов, что всегда существовали господствующие и подчиненные, эксплуатирующие и эксплуатируемые классы и что огромное большинство человечества всегда было обречено на суровый труд и жалкое существование. Почему же это? Просто потому, что на всех предыдущих ступенях развития человечества производство было до того мало развито, что историческое развитие могло совершаться лишь в этой антагонистической форме, что исторический прогресс в общем и целом был предоставлен деятельности незначительного привилегированного меньшинства, между тем как огромная масса была обречена на добывание себе скудных средств существования и, кроме того, на постоянное увеличение богатств привилегированных. Но это же понимание истории, естественно и разумно объясняющее существовавшее до сих пор классовое господство, которое иначе можно объяснить только злой волей людей, приводит также к убеждению, что вследствие колоссального развития в настоящее время производительных сил исчезает, по крайней мере в наиболее передовых странах, последнее основание для деления людей на господствующих и подчиненных, эксплуатирующих и эксплуатируемых; что господствующая крупная буржуазия сыграла уже свою историческую роль, что она не только не способна более руководить обществом, но даже превратилась в тормоз для дальнейшего развития производства, как это доказывают торговые кризисы — особенно последний грандиозный крах{61} — и угнетенное состояние промышленности во всех странах; что историческое руководство перешло теперь к пролетариату — к классу, который по всем условиям своего общественного положения может освободить себя только тем, что устранит всякое классовое господство, всякое рабство и всякую эксплуатацию вообще; что общественные производительные силы, выросшие настолько, что буржуазия не может с ними более справиться, лишь ждут того, чтобы объединившийся пролетариат ими овладел и установил такой строй, который предоставит каждому члену общества возможность участвовать не только в производстве, но и в распределении и управлении общественными богатствами и который путем плановой организации всего производства увеличит до таких размеров производительные силы общества и создаваемые ими продукты, что каждому будет обеспечено удовлетворение его разумных потребностей в постоянно возрастающих размерах.

Второе важное открытие Маркса состоит в окончательном выяснении отношения между капиталом и трудом, другими словами, в раскрытии того, каким образом внутри современного общества, при существующем капиталистическом способе производства, совершается эксплуатация рабочего капиталистом. С тех пор как политическая экономия выдвинула положение, что труд является источником всякого богатства и всякой стоимости, неизбежно возник вопрос: как же это возможно совместить с тем, что наемный рабочий получает не все произведенное его трудом количество стоимости, а должен часть ее отдавать капиталисту? Тщетно пытались и буржуазные экономисты и социалисты дать научно обоснованный ответ на этот вопрос, пока наконец не выступил Маркс со своим решением. Это решение заключается в следующем. Современный капиталистический способ производства предполагает существование двух общественных классов: с одной стороны, капиталистов, обладающих средствами производства и жизненными средствами, с другой — пролетариев, лишенных и того и другого и обладающих лишь одним товаром для продажи: своей рабочей силой; а продавать свою рабочую силу они вынуждены, чтобы получать необходимые жизненные средства. Но стоимость товара определяется количеством общественно необходимого труда, овеществленного в его производстве, а стало быть, и воспроизводстве; следовательно, стоимость рабочей силы среднего человека в течение дня, месяца, года определяется количеством труда, овеществленного в массе жизненных средств, необходимых для поддержания этой рабочей силы в течение дня, месяца, года. Предположим, что для производства жизненных средств рабочего на один день требуется шесть рабочих часов или — что одно и то же — заключающийся в них труд равен шести часам труда; в таком случае стоимость рабочей силы в продолжение одного дня будет выражаться в сумме денег, также воплощающих в себе шесть рабочих часов. Предположим далее, что капиталист, предоставивший занятие рабочему, платит ему эту сумму, т. е. полную стоимость его рабочей силы. Если бы, таким образом, рабочий трудился на капиталиста по шесть часов в день, то он целиком возмещал бы капиталисту понесенные тем издержки, т. е. шесть часов труда за шесть часов труда. В этом случае ничего, конечно, не досталось бы капиталисту; поэтому последний представляет дело совсем иначе: я, — говорит он, — купил силу этого рабочего не на шесть часов, а на целый день, и потому он заставляет рабочего трудиться, смотря по обстоятельствам, 8, 10, 12, 14 и больше часов, так что продукт седьмого, восьмого и последующих часов является продуктом неоплаченного труда и попадает прямо в карман капиталиста. Таким образом, на службе у капиталиста рабочий не только воспроизводит стоимость своей оплаченной капиталистом рабочей силы, но сверх того производит еще прибавочную стоимость, которая сначала присваивается капиталистом, а в дальнейшем по определенным экономическим законам распределяется среди всего класса капиталистов в целом и образует тот источник, из которого возникает земельная рента, прибыль, накопление капитала, — словом, все те богатства, которые потребляются или накопляются нетрудящимися классами. Тем самым, однако, было доказано, что обогащение современных капиталистов не в меньшей степени, чем это было у рабовладельцев или эксплуатировавших крепостной труд феодалов, происходит посредством присвоения чужого неоплаченного труда и что все эти формы эксплуатации отличаются друг от друга лишь тем способом, каким этот неоплаченный труд присваивается. Но тем самым у имущих классов было выбито последнее основание для лицемерных фраз, будто в современном общественном строе господствуют право и справедливость, равенство прав и обязанностей и всеобщая гармония интересов, и современное буржуазное общество было разоблачено не в меньшей степени, чем предшествующие, разоблачено как грандиозное учреждение для эксплуатации громадного большинства народа незначительным, постоянно сокращающимся меньшинством.

На этих двух важных основаниях зиждется современный научный социализм. Во втором томе «Капитала» будут развиты дальше эти и другие, не менее важные научные открытия в области изучения капиталистической общественной системы, а вместе с тем будут подвергнуты коренному перевороту и те стороны политической экономии, которые не были еще затронуты в первом томе. Пожелаем же, чтобы у Маркса оказалась возможность в непродолжительном времени сдать этот том в печать.

Напечатано в альманахе «Volks-Kalender», вышедшем в Брауншвейге в 1878 г.

Вильгельм Либкнехт: Из воспоминаний о Марксе

Либкнехт Вильгельм (1826 — 1900, Берлин), деятель немецкого демократического и рабочего движения, ученик и соратник К. Маркса и Ф. Энгельса, один из основателей и руководителей Социал-демократической партии Германии. Свою политическую деятельность начал с участия в революции 1848 г., после неудачного исхода которой эмигрировал в Швейцарию. Возвратившись в 1862 г. по амнистии, Либкнехт ведет марксистскую пропаганду среди рабочих Лассалевского союза. Много занимался агитационно-просветительной работой. В своей многолетней парламентской деятельности он вел выдержанную революционную линию, никогда не отступая от своего лозунга "никаких компромиссов с реакционерами". В эпоху действия исключительного закона против социалистов (1878 - 1890) Либкнехт вместе с Бебелем был активнейшим организатором подполья. После отмены закона о социалистах был главным редактором центрального органа германской социал-демократии "Vorwarts".

Сотни раз ко мне обращались с просьбами написать что-нибудь о Марксе и о моих личных отношениях к нему; я всегда отклонял эти просьбы. Отклонял я их из чувства глубокого уважения к памяти Маркса. Было ли у меня для этого достаточно способностей и времени? А в таком труде, где речь идет о Марксе, неряшливость и небрежность были бы оскорбительным неуважением к его памяти. Но мне не без оснований возражали, что и бегло набросанный очерк вовсе не должен быть непременно выражением небрежности и неряшливости. Мне говорили, что я могу сказать по поводу Маркса и о Марксе много такого, что неизвестно никому другому. А ведь все, что делает образ Маркса более близким для рабочих, имеет огромную ценность. Рассказывать ли то, что мне известно, в несовершенном виде или совсем не рассказывать? Из двух зол следует выбирать меньшее. В конце концов я и сам пришел к такому заключению... Маркс как ученый, редактор «Rheinische Zeitung» («Рейнской газеты»), один из основателей «Deutsch-Französische Jahrbücher» («Немецко-француз- ского ежегодника»), творец «Коммунистического Манифеста», редактор «Neue Rheinische Zeitung» («Новой рейнской газеты»), создатель «Капитала» — этот Маркс принадлежит общественности... Если бы я собирался писать об этом Марксе, я, конечно, оказался бы дерзким глупцом. В короткие минуты, оторванные и утаенные мной от неизбежной повседневной работы, я этого сделать не мог. Такая работа требует научных исследований, а откуда же взял бы я нужное для этого время?.. Итак, Маркса-ученого и Маркса-политика я в этом очерке не коснусь. Образ этого Маркса ясен каждому; я попытаюсь обрисовать Маркса-человека таким, каким я его знал.

Первая встреча с Марксом

Моя дружба с двумя старшими дочерьми Маркса, бывшими в то время в возрасте 6 и 7 лет, началась спустя несколько дней после того, как я летом 1850 года из Швейцарии, точнее из одной тюрьмы «свободной» Швейцарии, приехал с проходным свидетельством в кармане через Францию в Лондон. Я встретил семью Маркса на летнем празднике Коммунистического просветительного рабочего общества{62} — не помню, где именно, в Гринвиче или в Хэмптон-корте — в окрестностях Лондона. «Отец Маркс», которого я увидел впервые, тотчас же подверг меня строгому экзамену, пристально посмотрел мне в глаза и довольно подробно освидетельствовал мою голову. Впрочем, экзамен сошел благополучно, я выдержал взгляд этого человека с головой льва и иссиня-черной львиной гривой. Экзамен превратился в оживленную веселую беседу, и вскоре мы очутились в самом центре ликующей праздничной толпы — Маркс был при этом одним из самых оживленных, — где я тотчас же познакомился с женой Маркса, с Ленхен, верной их помощницей с юных лет, и с детьми. С того дня я стал у Маркса своим человеком и бывал в его семье каждый день. Они жили тогда на Дин-стрит, одной из боковых улиц Оксфорд-стрит, а я устроился по соседству, на Чёрч-стрит.

Первая беседа

Первая моя продолжительная беседа с Марксом состоялась на следующий день после нашей встречи на загородном празднике Коммунистического просветительного рабочего общества. Там, конечно, не было возможности серьезно разговаривать, и Маркс пригласил меня на следующий день в помещение Общества, куда должен был прийти и Энгельс.

Я явился несколько ранее условленного часа; Маркса еще не было; я встретил нескольких старых знакомых и увлекся оживленной беседой с ними, когда Маркс, хлопнув меня по плечу, дружески со мной поздоровался и сказал, что Энгельс в «приемной», где нам будет спокойнее.

Я не знал, что такое «приемная», и мне почудилось, что сейчас именно и начнется «главный» экзамен; однако я доверчиво последовал за Марксом. Маркс, который произвел на меня такое же симпатичное впечатление, как и накануне, обладал способностью внушать доверие. Подхватив меня под руку, он повел меня в «приемную», где Энгельс, уже запасшийся кружкой темного пива, встретил меня веселыми шутками.

Мигом мы заказали Эми, проворной кельнерше, «матерьял» для выпивки, а также для еды — у нас, эмигрантов, желудочный вопрос играл важную роль, — мигом появилось пиво, и мы уселись — я по одну сторону стола, а Маркс и Энгельс против меня. Массивный стол из красного дерева, блестящие оловянные кружки, пенящееся пиво, предвкушение настоящего английского ростбифа с гарниром, длинные глиняные трубки, так и манившие закурить, — все это создало такую уютную обстановку, что я невольно вспомнил картинку из английских иллюстраций к Диккенсу. Но экзамен все-таки предстоял! Ну, что ж, как-нибудь выкарабкаюсь! Разговор оживлялся все больше...

До моей встречи с Энгельсом в Женеве, за год до этого, мне ни с ним, ни с Марксом не приходилось общаться лично. Из трудов Маркса я читал только его статьи в парижском «Jahrbücher»{63} и «Нищету философии», а из сочинений Энгельса — «Положение рабочего класса в Англии»; «Коммунистический Манифест» я, будучи коммунистом с 1846 года, достал лишь незадолго до моей встречи с Энгельсом, после кампании за имперскую конституцию{64}, хотя я, конечно, слышал о нем и раньше и знал его содержание. «Neue Rheinische Zeitung» мне удавалось видеть лишь изредка; в течение 11 месяцев ее существования я находился либо за границей, либо в тюрьме, либо в хаотических условиях бурной жизни повстанца.

Оба мои экзаминатора подозревали меня в мелкобуржуазном «демократизме» и «южногерманской сентиментальности». Многие из моих суждений о людях и вещах подверглись очень резкой критике... Но в общем экзамен сошел довольно благополучно, и разговор постепенно перешел на другие темы.

Вскоре у нас зашла речь об естествознании, и Маркс издевался над победоносной реакцией в Европе, которая воображает, что революция задушена, и не догадывается, что естествознание подготовляет новую революцию. Царствование его величества пара, перевернувшего мир в прошлом столетии, окончилось; на его место станет неизмеримо более революционная сила — электрическая искра.

Тут Маркс с необычайным воодушевлением рассказал мне, что несколько дней назад на Риджент-стрит была выставлена модель электрической машины, везущей железнодорожный поезд:

— Теперь задача разрешена, и последствия этого факта не поддаются учету. Необходимым следствием экономической революции будет революция политическая, так как вторая является лишь выражением первой.

Когда Маркс говорил об этом достижении науки и механики, все его мировоззрение, особенно так называемое ныне материалистическое понимание истории, выступило с такой ясностью, что немногие сомнения, еще остававшиеся у меня, исчезли, как снег под лучами весеннего солнца.

В тот вечер я не попал домой — мы говорили, смеялись и пили до позднего утра, и солнце стояло уже высоко на небе, когда я улегся в постель. Но долго я не пролежал, я никак не мог уснуть. Голова была слишком полна всем тем, что я слышал; неугомонный рой мыслей выгнал меня опять на улицу.

Я поспешил на Риджент-стрит, чтобы посмотреть модель этого современного троянского коня, которого буржуазное общество в самоубийственном ослеплении, ликуя, как некогда троянцы и троянки, вводило в свой Илион и который нес ему с собой верную гибель. Еssеtаl haemar — День придет, и погибнет священная Троя!

Густая толпа народа указала мне витрину, в которой выставлена была модель. Я протискался вперед, и действительно — за стеклом проворно бегал электрический локомотив с вагонами...

Это было в 1850 году, в начале июля.

Маркс — учитель и воспитатель революционеров

Мавр, будучи старше нас всего на 5—6 лет, чувствовал за собой по отношению к нам, «молодым», все преимущества зрелого возраста и пользовался каждым случаем, чтобы прощупать нас, а в особенности меня. При его колоссальной начитанности и баснословной памяти многим из нас приходилось солоно. Как он радовался всякий раз, когда, задав какому-нибудь «студентику» щекотливый вопрос, он тут же на нем доказывал всю ничтожность наших университетов и нашего академического образования.

Но он и воспитывал, воспитывал планомерно. О нем я могу сказать в двояком смысле, и в более узком и в более широком, что он был моим учителем. И это относилось ко всем областям. О политической экономии я уж не говорю — в папском дворце не говорят о папе. О его лекциях по политической экономии в Союзе коммунистов я скажу ниже. Старые и новые языки он знал великолепно. Я был филологом, и он радовался, как ребенок, когда ему случалось показать мне какое-нибудь трудное место у Аристотеля или Эсхила, в котором я не мог разобраться сразу. Как он пробрал меня однажды за то, что я не знаю... испанского языка! Мигом извлек он из груды книг «Дон Кихота» и тут же дал мне урок. Из дитцевской сравнительной грамматики романских языков я уже знал основы грамматики и структуры слов, и поэтому дело пошло довольно гладко под превосходным руководством Мавра и с его заботливой помощью в тех случаях, когда я останавливался и спотыкался. И как терпелив был он в преподавании — он, обычно такой бурно-нетерпеливый! Лишь вошедший посетитель положил конец нашему уроку.

Маркс преподавал методически; он произносил фразу возможно короче и затем разъяснял ее более или менее пространно, старательно избегая всех непонятных рабочим выражений. Затем он предлагал слушателям задавать ему вопросы. Если вопросов не было, он начинал экзаменовать и делал это с таким педагогическим искусством, что от него не ускользал ни один пробел, ни одно недоразумение. Когда я однажды высказал удивление по поводу этого искусства, мне сказали, что Маркс читал лекции еще в Немецком рабочем обществе в Брюсселе{65}. Во всяком случае он обладал всеми данными превосходного преподавателя. Во время занятий он прибегал также к помощи черной доски, на которой писал формулы, — между прочим, и всем нам известные формулы с первых страниц «Капитала».

Чрезвычайно жаль, что курс его лекций продолжался только полгода или даже меньше. В Коммунистическое просветительное общество проникли элементы, бывшие Марксу не по душе. После того как волна эмиграции спала, Общество сузилось и приняло несколько сектантский характер, — старые сторонники Вейтлинга и Кабе снова подняли голову, и Маркс отстранился от этого Общества. Пуризм Маркса в вопросах языка и стиля доходил иной раз до педантичности. Мой верхнегессенский диалект, который от меня — или от которого я — упорно не хотел отвязаться, стоил мне бесчисленных выговоров. Я отмечаю эту мелочь только потому, что она показывает, до какой степени Маркс чувствовал себя учителем по отношению к нам, «молодежи».

Это проявлялось, конечно, и в другом виде. Он был очень требователен. Когда он замечал какой-нибудь пробел в знаниях, он бурно настаивал на его восполнении, для чего давал все нужные советы.

Оставаясь с нами наедине, он устраивал настоящие экзамены, и эти экзамены были не шуткой. Марксу нельзя было втереть очки. Если же он замечал, что все его усилия бесплодны, то и дружбе приходил конец. Мы почитали за честь быть под его «муштрой». Никогда мои свидания с ним не проходили без того, чтобы я не выучился чему-нибудь...

В те времена лишь ничтожное меньшинство даже внутри рабочего класса доросло до социализма, а среди самих социалистов социалисты в духе научной теории Маркса, в духе «Коммунистического Манифеста», были в свою очередь меньшинством. Основная масса рабочих, поскольку она вообще пробудилась для политической жизни, застряла в тумане сентиментально-демократических пожеланий и фраз, столь характерных для революционного движения 1848 года с его прологом и эпилогом. Одобрение толпы, популярность были для Маркса доказательством, что человек попал на ложный путь, и любимой его поговоркой были гордые слова Данте: «Seguí il tuo corso, e lascia dir le gentil» («Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно!»).

Как часто цитировал он этот стих, которым заканчивается и его предисловие к «Капиталу»! Никто не может быть равнодушен к ударам, пинкам, укусам комаров и клопов, и как часто Маркс, на своем пути встречавший нападки со всех сторон, терзаемый заботой о хлебе насущном, не понимаемый массой трудящихся, для освободительной борьбы которых он в ночной тиши оттачивал оружие, и не только не понимаемый, но подчас даже грубо отталкиваемый этой самой массой, которая бежала за пустыми фразерами, лицемерными предателями или даже просто за явными врагами, — как часто он в уединении своего бедного, истинно пролетарского кабинета подбадривал себя словами великого флорентинца, черпая в них свежие силы!

И он не дал сбить себя со своего пути. В противоположность принцу из «Тысячи и одной ночи», потерявшему победу и награду за нее только потому, что он стал трусливо оглядываться, испугавшись шума и призраков вокруг себя, — Маркс шел вперед, устремив взор к сияющей впереди цели...

Он ненавидел популярность, и погоня за популярностью повергала его прямо в ярость. К краснобаям он испытывал омерзение — и горе тому, кто в его присутствии отделывался фразами. Тут он был неумолим. «Фразер» было в его устах самым бранным словом, и кого он раз назвал фразером, с тем он порывал навсегда. «Надо мыслить логически и ясно выражать свою мысль», внушал он нам, «молодым», при каждом удобном случае и заставлял нас учиться.

К тому времени была построена великолепная читальня Британского музея с ее неисчерпаемыми книжными сокровищами, и туда-то, где сам он проводил целые дни, Маркс гнал и нас.

Учиться! Учиться! Таков был категорический наказ, который он часто внушал нам, но который заключался уже в его личном примере и даже в одном лишь зрелище этой постоянной, могучей работы великого ума.

В то время, как остальные эмигранты изо дня в день сочиняли планы мирового переворота и опьяняли себя, как гашишем, фразой: «Завтра начнется!»— мы, «серная банда», «бандиты», «подонки человечества», сидели в Британском музее, стараясь набраться знаний и подготовить оружие для будущих боев, Иной раз нечего было перекусить, но это не мешало нам идти в музей; там ведь были удобные стулья, а зимой было уютно и тепло, не так, как дома, — если у кого вообще существовал дом или домашний очаг.

Маркс был строгим учителем; он не только заставлял учиться, но и проверял, действительно ли мы учились.

Я долгое время занимался историей английских тред-юнионов. Каждый день он меня спрашивал, много ли я успел, и в конце концов он только тогда оставил меня в покое, когда я прочел довольно длинную лекцию перед большим кругом слушателей. Он был на этой лекции. Похвал мне не пришлось от него услышать, но он меня и не раскритиковал; а так как хвалить не было в его обычае и он большей частью хвалил только из сострадания, то я скоро утешился. Когда же он вступил со мной в спор по поводу одного моего положения, я принял это за косвенную похвалу.

Маркс как учитель обладал редким качеством: он умел быть строгим, не обескураживая.

И еще одно замечательное качество было у Маркса как учителя: он принуждал нас к самокритике, не допускал, чтобы мы удовлетворялись уже достигнутым. Идиллическую созерцательность он жестоко хлестал бичом своей насмешки.

Стиль Маркса

Если когда-либо можно было применить к кому-нибудь слова Бюффона «стиль — это человек», то именно к Марксу. Стиль Маркса — это Маркс. Такой до мозга костей правдивый человек, который не знал другого культа, кроме культа истины, который в одну минуту мог отбросить с трудом добытые, ставшие ему дорогими теоретические выводы, лишь только он убеждался в их неправильности, должен был и в своих книгах показать себя таким, каким он был. Неспособный к лицемерию, неспособный к притворству и к позе, он всегда был самим собой как в своих произведениях, так и в своей жизни. Правда, при такой многосторонней, всеобъемлющей, многогранной натуре и стиль не может быть таким однородным, однообразным или даже монотонным, как у менее сложных, менее широких натур. Маркс — творец «Капитала», Маркс — автор «Восемнадцатого брюмера» и Маркс — создатель «Господина Фогта» — три различных Маркса, и все-таки при всем различии это один Маркс, в этой тройственности все-таки есть единство — единство большой личности, которая разно проявляет себя в разных областях и все же всегда остается одной и той же.

Конечно, стиль «Капитала» труден, но разве легок излагаемый в нем предмет? Стиль — не только человек, он и материал, он должен приспособляться к предмету исследования. There is no royal road to science — в науке нет широкой столбовой дороги, тут каждый должен напрягаться и тянуться сам, даже когда его ведет наилучший проводник. Жаловаться на трудный, с трудом усваиваемый или даже тяжеловесный стиль «Капитала» — значит только признать собственную леность и неспособность к мышлению.

Можно ли сказать, что «Восемнадцатое брюмера» непонятно? Разве непонятна стрела, летящая прямо в цель и впивающаяся в тело? Разве непонятно копье, пущенное уверенной рукой и поражающее врага в самое сердце? Слова «Восемнадцатого брюмера» — стрелы и копья, его стиль клеймит и убивает. Если когда-либо ненависть, презрение, пламенная любовь к свободе нашли свое выражение в жгучих, уничтожающих, возвышающих словах, то именно в «Восемнадцатом брюмера», в котором соединились негодующая суровость Тацита, убийственная шутка Ювенала и священный гнев Данте. Здесь стиль становится stilus, то есть тем, чем он был в руках римлян — острым стальным клинком, который пишет и колет. Стиль — кинжал, без промаха поражающий прямо в сердце.

А в «Господине Фогте» этот ликующий юмор, эта напоминающая Шекспира радость от того, что найден Фальстаф{66} и в его лице — неисчерпаемый запас для целого арсенала насмешек!

Стиль Маркса — это именно сам Маркс. Его упрекали за то, что он пытался втиснуть как можно больше содержания в наименьшее количество слов, но в этом именно и сказывается Маркс.

Маркс чрезвычайно ценил ясность и точность выражения. Гёте, Лессинга, Шекспира, Данте, Сервантеса, которых он читал почти ежедневно, он считал своими учителями в области слова.

В отношении чистоты и правильности языка он был добросовестен до щепетильности. Помню, как он отчитал меня однажды, в первое время моего пребывания в Лондоне, за то, что я в одной из своих статей написал «stattgehabte Versammlung». Я попробовал было сослаться на общеупотребительность этого выражения, но тут Маркс разразился: «Жалкие немецкие гимназии, в которых нельзя научиться немецкому языку, жалкие немецкие университеты» и т. д. Я защищался, как мог, приводил в пример классиков, но никогда более не говорил «stattgehabte» или «stattgefundene» Ereignisse, да и еще кое-кого отучил от этого...

Маркс был строгим пуристом; нередко он старательно и долго подыскивал нужное выражение. Он не терпел злоупотребления иностранными словами, и если он все-таки часто их употреблял — там, где предмет этого и не требовал, — то это следует отнести за счет его долгого пребывания за границей, главным образом в Англии... Но какое огромное количество оригинальных, подлинно немецких выражений и словообразований находим мы у Маркса, который, несмотря на то, что две трети жизни провел за границей, имеет огромные заслуги перед немецким языком и принадлежит к крупнейшим мастерам и творцам немецкой прозы!

Маркс как политик, ученый и человек

Маркс относился к политике, как к науке. Трактирных политиканов и трактирное политиканство он смертельно ненавидел.

И действительно, можно ли представить себе что-либо более бессмысленное? История есть продукт всех действующих в людях и в природе сил и человеческого мышления, человеческих страстей, человеческих потребностей. Политика же, как теория, есть познание этих миллионов и миллиардов «ткущих на станке времени» факторов, а как практика — обусловленное этим познанием действие. Политика есть, таким образом, наука и притом прикладная...

Маркс приходил в ярость, когда говорил о пустомелях, которые несколькими шаблонными фразами объясняют все явления и, принимая свои более или менее путаные желания и представления за факты, вершат судьбы мира за ресторанными столиками, в редакциях газет или на митингах и в парламентах. К счастью, никто не обращает на них внимания. Среди таких пустомелей оказывались иногда и очень знаменитые, прославленные «великие мужи».

И тут Маркс не только критиковал, но и являл в своем лице высокий пример: в своих работах о новейшем развитии Франции и наполеоновском государственном перевороте, а также в своих корреспонденциях в «New-York Daily Tribune» он дал классические образцы произведений по политической истории.

Приведу сравнение, которое невольно приходит мне в голову. Государственный переворот Бонапарта, о котором Маркс говорит в своем произведении «Восемнадцатое брюмера», послужил также темой для одного прославленного произведения Виктора Гюго, величайшего из французских романтиков и художников слова. Но какой контраст между двумя этими произведениями и двумя авторами! Там — гиперболическая фраза и фразерская гипербола, здесь — методически подобранные факты, человек науки, хладнокровно их взвешивающий, и политик — гневный, но в гневе своем не теряющий рассудительности.

Там — поверхностная, переливчатая пена, вспышки патетической риторики, причудливые карикатуры. Здесь каждое слово — метко пущенная стрела, каждая фраза — тяжелое, подкрепленное фактами обвинение, обнаженная правда, непреоборимая в своей наготе, — не негодование, а лишь констатирование, разоблачение того, что есть на самом деле. «Napoléon le Petit» («Наполеон Малый») Виктора Гюго выдержал одно за другим десять изданий и ныне забыт. «Восемнадцатое брюмера» Маркса с восхищением будут читать и через тысячи лет.

Как я уже говорил в другом месте, Маркс мог стать тем, кем он был, только в Англии. В такой экономически отсталой стране, какой еще была Германия до середины этого столетия, Маркс не мог прийти к своей критике буржуазной политической экономии и постичь капиталистический процесс производства, — точно так же как в экономически отсталой Германии не могли существовать политические учреждения экономически развитой Англии. Маркс зависел от своей среды и от условий, в которых он жил, не меньше всякого другого человека; без этой среды и этих условий он не стал бы тем, кем он был. Это он сам доказал лучше, чем кто бы то ни было.

Наблюдать такой ум, следить за тем, как он испытывает на себе действие окружающих условий и все глубже и глубже проникает в сущность общества, — уже само по себе величайшее духовное наслаждение; и я не перестаю благодарить счастливый случай, приведший меня, молодого, неопытного, любознательного юнца, к Марксу, под его влияние и руководство.

При многосторонности, — я сказал бы даже — всесторонности этого универсального ума, то есть ума, охватывающего всю вселенную, проникающего во все детали, ничем не пренебрегающего и ничего не считающего несущественным или незначительным, — конечно, и его руководство также должно было быть многосторонним.

Маркс был одним из первых, кто понял все значение исследований Дарвина. Еще до 1859 года, года выхода в свет «Происхождения видов», бывшего по странному совпадению также и годом опубликования «К критике политической экономии», Маркс оценил огромное значение Дарвина, который вдали от шума и сутолоки большого города, в своем тихом имении, подготовлял такую же революцию, какую сам Маркс готовил в многошумном центре мира, — с той только разницей, что там рычаг был приложен к другой точке.

Особенно в области естествознания, включая физику и химию, и в области истории Маркс следил за каждым новым явлением, отмечал каждый новый успех. Имена Молешотта, Либиха, Гекели, популярные лекции которого мы добросовестно посещали, повторялись в нашем кругу так же часто, как имена Рикардо, Адама Смита, Мак-Куллоха, а также шотландских и итальянских экономистов. Когда Дарвин, сделав выводы из своих исследований, представил их на суд общественности, мы целыми месяцами не говорили ни о чем другом, как о Дарвине и революционной силе его открытий.

Там, где требовалось признать чужие заслуги, Маркс был самым великодушным и справедливым человеком. Он был слишком велик, чтобы завидовать и ревновать, слишком велик, чтобы быть тщеславным. Но зато фальшивое величие, поддельную славу, которой щеголяют бездарность и пошлость, он ненавидел смертельно, как всякую фальшь и ложь.

Среди известных мне людей — великих, малых и средних — Маркс был одним из немногих, совершенно лишенных всякого тщеславия. Он был для этого слишком велик и слишком силен, да и, пожалуй, слишком горд. Он никогда не становился в позу и был всегда самим собой. Он, как дитя, был неспособен носить маску и притворяться. Кроме тех случаев, когда этому препятствовали соображения общественного или политического порядка, он всегда высказывал свои мысли и чувства полностью, не считаясь ни с чем. Когда же обстоятельства требовали сдержанности, он проявлял такую, чуть ли не детскую неловкость, что часто забавлял этим своих друзей.

Маркс был исключительно правдивым человеком, это была воплощенная правда. Стоило взглянуть на него, чтобы тотчас же понять, с кем имеешь дело. В «цивилизованном» обществе с его перманентным военным положением не всегда, конечно, можно говорить правду — это значило бы отдаться в руки врага или обречь себя на изгнание из общественной жизни. Но если не всегда можно говорить правду, то отсюда еще не следует, что нужно лгать. Я не всегда могу сказать то, что чувствую и думаю, но это не значит, что я должен или обязан говорить то, чего я не чувствую и не думаю. Первое — это благоразумие, второе — лицемерие. Маркс никогда не лицемерил. Он был просто неспособен на это, так же, как неспособно на это невинное дитя. «Мое большое дитя», часто называла его жена, а лучше ее никто не знал и не понимал Маркса, даже Энгельс. И действительно, бывая в «обществе», в котором придавалось значение внешним манерам и приходилось себя сдерживать, наш Мавр в самом деле становился большим ребенком и мог смущаться и краснеть.

Актерствующие люди были ему глубоко противны. Я вспоминаю, как он, смеясь, рассказывал нам о своей первой встрече с Луи Бланом. Это было еще на Дин-стрит, в маленькой квартирке, состоявшей собственно только из двух комнат, из которых первая, приемная, служила гостиной и рабочим кабинетом, а вторая — для всего остального. Луи Блан представился Ленхен, проводившей его в первую комнату, между тем как во второй Маркс спешно переодевался; соединявшая обе комнаты дверь осталась приоткрытой, и через щель Маркс мог наблюдать забавную сценку. «Великий» историк и политик был очень маленького роста, не выше восьмилетнего мальчишки, но при этом оказался невероятным щеголем. Оглядевшись в пролетарской гостиной, он нашел в одном углу крайне примитивное зеркало, перед которым тотчас же расположился, стал в позу и, вытянувшись во весь свой карликовый рост, — он носил такие высокие каблуки, каких мне в жизни не приходилось видеть, — с удовольствием рассматривал себя в зеркале, прихорашиваясь, как влюбленный мартовский кот, и стараясь придать себе возможно более внушительный вид. Жена Маркса, также бывшая свидетельницей этой комической сценки, едва удерживалась от смеха. Переодевшись, Маркс громко кашлянул, чтобы предупредить о своем приходе, и фатоватый трибун, отступив от зеркала, приветствовал входящего изящным поклоном. Но, конечно, позами и актерством на Маркса нельзя было подействовать, и вскоре «маленький Луи», — как называли его парижские рабочие, чтобы отличать его от Луи Бонапарта, — стал вести себя настолько естественно, насколько вообще был на это способен...

Маркс за работой

«Гений — это прилежание», сказал кто-то; если это и не совсем так, то во всяком случае в значительной степени верно.

Не может быть гения без исключительной энергии и исключительной работоспособности. Так называемый гений, которому чуждо и то и другое, — это лишь красивый мыльный пузырь или вексель на будущие блага где-нибудь на луне. Но там, где налицо выходящая из ряда вон энергия и работоспособность, там и гений. Я знал многих людей, которые сами считали себя гениями и слыли таковыми в своей среде, но которые не обладали работоспособностью, и на деле они оказывались лишь бездельниками, одаренными красноречием и талантом создавать рекламу. Все действительно крупные люди, которых мне довелось узнать, были очень прилежны и усердно трудились. Это в полной мере относится и к Марксу. Он работал необычайно много, и так как днем, в особенности в первое время его эмигрантской жизни, ему часто мешали, то он стал работать по ночам. Когда мы поздно вечером возвращались с какого-нибудь заседания или собрания, он обыкновенно садился еще за работу на несколько часов. Эти несколько часов растягивались все больше, пока, наконец, он не стал работать почти всю ночь напролет, ложась спать только утром. Его жена не раз серьезно упрекала его за это, но он, смеясь, отвечал, что это вполне соответствует его натуре...

Несмотря на свой чрезвычайно сильный организм, Маркс уже в конце пятидесятых годов начал жаловаться на всякого рода физические недомогания. Пришлось обратиться к врачу. В результате последовало категорическое запрещение работать по ночам и было предписано much exercise, то есть как можно больше движения, прогулки пешком и верхом. В те времена мы с Марксом много бродили по окрестностям Лондона, преимущественно в холмистой северной части. Вскоре Маркс стал поправляться; его организм был действительно как бы создан для большого напряжения.

Но едва он почувствовал себя выздоровевшим, как постепенно снова втянулся в привычку работать по ночам, пока опять не наступил кризис, принудивший его к разумному образу жизни, — однако опять лишь до тех пор, пока это повелительно требовалось его состоянием. Кризисы все усиливались, развивалась болезнь печени, появились злокачественные нарывы, — и постепенно железный организм надломился.

Я убежден — и таково же мнение лечивших его под конец врачей — что, если бы Маркс мог решиться вести нормальную жизнь, то есть жизнь, отвечающую требованиям его организма или, скажем, соответствующую требованиям гигиены, он жил бы еще и поныне. Лишь в последние годы, когда было уже слишком поздно, он отказался от работы по ночам. Зато тем больше он стал работать днем.

Он работал постоянно, работал всегда, когда только представлялась малейшая возможность. Даже на прогулки он брал с собой свою записную книжку и поминутно делал в ней пометки. И его работа никогда не бывала поверхностной. Можно работать по-разному. Он работал всегда интенсивно, всегда с величайшей основательностью. Его дочь Элеонора подарила мне одну историческую таблицу, которую он набросал для себя, чтобы воспользоваться ею для какого-то второстепенного примечания. Правда, второстепенных вещей для Маркса не существовало, и эта таблица, составленная им лично для себя, выполнена с такой тщательностью, точно она предназначалась для печати.

Маркс работал с выдержкой, часто приводившей меня в изумление. Он не знал усталости. И даже тогда, когда его организм неизбежно должен был бы надломиться, он не выказывал признаков слабости.

Если судить о ценности человека по сделанной им работе, — как стоимость вещей определяется количеством вложенного в них труда, — то даже с этой точки зрения ценность Маркса так огромна, что

лишь немногие среди гигантов мысли могут равняться с ним. Чем же буржуазное общество возместило это невероятное количество труда? Над «Капиталом» Маркс работал сорок лет — и как работал! Так, как мог работать только Маркс. Я не преувеличу, если скажу, что наиболее низкооплачиваемый поденщик в Германии получает за сорок лет работы больше денег в виде заработной платы, чем Маркс получил в виде «гонорара» за величайшее научное творение нашего века.

Наука не имеет рыночной стоимости, и можно ли требовать от буржуазного общества, чтобы оно за свой собственный смертный приговор заплатило приличную цену?..

В доме на Дин-стрит

С лета 1850 года вплоть до 1862 года, когда я возвратился в Германию, я бывал у Маркса почти ежедневно, и целые годы подряд проводил там время с раннего утра до позднего вечера, так что я, наконец, сделался как бы членом его семьи.

Дом Маркса — до его переселения на Мейтленд-парк-род — был скромный одноэтажный домик на уединенной Дин-стрит, куда слеталось и откуда вылетало великое множество всяких странствующих и перелетных птиц; здесь были маленькие зверьки, попадалась и крупная дичь.

Кроме того, дом этот был постоянно центральным пунктом и для товарищей, осевших в Лондоне, с которыми, впрочем, всегда выходила какая-нибудь заминка. В Лондоне было очень трудно прочно обосноваться, и большую часть эмигрантов голод гнал в провинцию или в Америку, — само собой разумеется, только в том случае, если бедняга-изгнанник не совершал более короткого странствования и не обретал оседлость или, по крайней мере, более или менее продолжительное успокоение на одном из лондонских кладбищ.

Что касается меня, то я выдержал искус, и, если не считать верных Лесснера и Лохнера, которые не имели возможности так часто посещать Маркса, как я, я был единственным из всей нашей лондонской «общины», который мог в течение всего этого времени, с одним только коротким перерывом, быть своим человеком в доме Мавра. При таких условиях я мог узнать и увидеть много такого, что ускользнуло от взоров других.

Эмигрантские интриги

Мои друзья и товарищи долондонского периода моей жизни часто издевались надо мной по поводу моей привязанности к Марксу. Еще совсем недавно я нашел письмо, относящееся к этой эпохе моей жизни. Это письмо от Бауэра, одного из способнейших баденских волонтеров{67}, который несколько лет тому назад умер в Милуоки (США), где он был редактором основанной им радикально-демократической газеты. После кратковременного пребывания в Лондоне он, подобно большинству других эмигрантов, обладавших достаточными средствами, уехал в Соединенные Штаты, где скоро занял соответствовавшее его дарованиям место в прессе.

Это было как раз самое тяжелое время для эмигрантской колонии в Лондоне, и он хотел меня непременно перетащить к себе. Он уже послал мне несколько пригласительных писем, где обещал мне наверняка солидное редакторское содержание. В то время, когда я не имел и сухой корки хлеба, чтобы заморить червячка, обещанные мне 50 долларов в неделю были весьма соблазнительной приманкой. Но я был против этого: я не хотел удаляться с поля битвы дальше, чем это было необходимо, а кто едет за океан, тот в 999 случаях из тысячи потерян для Европы; это было мне известно.

Наконец, Бауэр пустил в ход последнее средство: он попробовал воздействовать на мое самолюбие. В письме, которое еще и теперь хранится в моих бумагах, он мне пишет:

«...Итак, здесь ты — свободный человек: ты самостоятельно можешь проявить свои способности. А там? Там ты — мячик, ослик, которого заставляют переносить тяжести и над которым за глаза насмехаются. Как у вас обстоят дела? Наверху царит ваш всезнающий, всемудрый далай-лама — Маркс. За ним далеко, далеко — пустота. Потом — Энгельс; далее опять далеко, далеко на огромном пространстве — пустота. Затем — Вольф. И опять бесконечная пустота. И только после них, может быть, найдется местечко этому «сентиментальному ослу» Либкнехту...»

Ну, конечно, я ответил, что ничего не имею против того, чтобы быть ниже людей, более достойных, чем я, и что я лучше чувствую себя в обществе людей, от которых я могу чему-нибудь научиться и на которых мне приходится смотреть снизу вверх, чем наоборот, как это бывает в обществе его, Бауэра, «великих мужей».

Я остался в Лондоне и продолжал учиться.

Таково было мнение, которое эмигрантские политиканы в то время составили себе о Марксе и обо всех нас. Мы держали себя до такой степени обособленно, что это подогревало их фантазию, и они сочиняли разнообразные мифы и легенды, на которые мы, впрочем, не обращали решительно никакого внимания.

Встречи в доме Маркса

Жена Маркса имела на меня почти такое же влияние, как сам Маркс. Мне едва минуло три года, когда умерла моя мать, и я получил несколько суровое воспитание; зато здесь я встретил прекрасную, благородную и умную женщину, которая ко мне, одинокому, заброшенному на берега Темзы волонтеру, отнеслась, как мать и сестра. Знакомство с этой семьей спасло меня от полной гибели во время моих печальных скитаний — в этом я глубоко убежден...

У меня не хватило бы ни времени, ни места, если бы я захотел хотя бы даже в самых беглых чертах изобразить всех тех, с кем мне приходилось встречаться в доме Маркса и в его обществе. Кроме немецких и всяких других эмигрантов, от которых нас не отделяли принципиальные разногласия, там бывали: вожди английского рабочего движения — Джордж Джулиан Гарни, этот спартанец по духу, Эрнест Джонс, красноречивый трибун и пламенный журналист, — два последних крупных представителя чартизма{68}; Фрост, который за руководство чартистским восстанием был приговорен к пожизненной ссылке, но в 50-х годах был помилован и вернулся в Англию (это был замечательнейший человек из типа людей «партии физической силы»{69}); Роберт Оуэн, этот седой приверженец социализма, несомненно, самый всеобъемлющий, проницательный и практичный из всех предшественников научного социализма. Мы были на собрании, когда праздновалось восьмидесятилетие со дня его рождения, и я имел счастье довольно часто встречаться с ним у него на дому...

Вскоре после меня прибыл в Лондон парижский рабочий, который возбудил очень живой интерес не только во французской колонии, но и у всех эмигрантов; заинтересовались им, само собой разумеется, и наши «тени», то есть международная полиция. Это был Бартелеми, об удивительно ловком и смелом побеге которого из парижской тюрьмы мы уже знали из газет. Несколько выше среднего роста, крепкий, мускулистый, с черными, как смоль, вьющимися волосами, сверкающими черными глазами, весь — олицетворение решимости, это был чудесный образчик южнофранцузского типа.

Ореол легенд окружал его высоко поднятую голову. Он был приговорен к галерам и имел нестираемое клеймо на плече. Семнадцатилетним мальчишкой он во время восстания Бланки — Барбеса в 1839 году{70} убил полицейского агента и был за это сослан на галеры. Февральская революция 1848 года принесла с собой амнистию — он возвратился в Париж, принимал участие во всех движениях и манифестациях пролетариата, участвовал в июньской битве{71}. Его арестовали на одной из последних баррикад; к счастью, в первые дни его никто не узнал — иначе он, наверно, был бы расстрелян в порядке «сокращенного судопроизводства», как многие другие. Но, когда он предстал перед военным судом, первая ярость уже прошла и он был прису-жден к «сухой гильотине», то есть к пожизненной ссылке в Кайенну. Процесс по каким-то причинам затянулся — одним словом, в июне 1850 года Бартелеми сидел еще в тюрьме, и непосредственно перед отправлением в страну, где недурно растет перец, но мрут люди, ему удалось бежать.

Разумеется, он бежал в Лондон. Здесь он вступил в близкие сношения с нами и довольно часто бывал у Маркса... Я часто с ним фехтовал (разумеется, это слово следует понимать здесь буквально). Французы устроили себе на Ратбонской площади, на Оксфорд-стрит, «оружейный зал», где можно было упражняться в фехтовании саблями и шпагами и в стрельбе из пистолетов. Там бывал иногда и Маркс и добросовестно состязался с французами. Чего ему недоставало в искусстве, он старался возместить стремительностью. И если ему попадался недостаточно хладнокровный противник, ему удавалось иногда сбить его с позиции.

Как известно, саблю французы употребляют не только для ударов, но и для толчков, и это сначала приводит немцев в смущение; но к этому скоро привыкаешь. Бартелеми был хорошим фехтовальщиком; он упражнялся также и в стрельбе из пистолета и сделался превосходным стрелком. Но скоро он попал в общество Виллиха{72} и стал ярым врагом Маркса.

Спор с фракцией Виллиха разгорался, и однажды вечером Виллих вызвал Маркса на дуэль. Маркс достойным образом отнесся к этой милой затее, от которой пахло прусским фельдфебелем, но молодой Конрад Шрамм, горячая голова, со своей стороны оскорбил Виллиха, так что тот, по студенческому обычаю, которого он придерживался, должен был послать ему вызов. Дуэль должна была состояться в Бельгии, на берегу моря и непременно на пистолетах. Шрамм до этого никогда не держал в руке пистолета; Виллих на расстоянии двадцати шагов попадал в червонного туза. Секундантом его был Бартелеми. Мы побаивались за нашего дерзкого рыцаря Шрамма.

Вот прошел уже день, когда должна была состояться дуэль, — мы считали минуты. К вечеру следующего дня открывается дверь в квартиру Маркса — его самого не было дома, дома были только жена Маркса и Ленхен, — входит Бартелеми. На исполненный страха вопрос: «Ну, какие известия?» он, низко кланяясь, гробовым голосом отвечает: «Пуля — в голову!» После этого — снова низкий поклон, поворот, и он удаляется. Можно себе представить ужас Женни Маркс, едва не упавшей в обморок. Через час она сообщила нам эту печальную весть. Естественно, мы были уверены, что с Шраммом все кончено.

На следующий день, как раз тогда, когда мы печально о нем разговаривали, дверь открывается и в комнату входит, с повязкой на голове, но весело смеясь, мнимоумерший. Он рассказывает, что получил легкую контузию, которая его оглушила. Когда он пришел в себя, то был один с секундантом и врачом на морском берегу. Виллих и Бартелеми уехали из Остенде пароходом, на который едва успели попасть. Шрамм уехал со следующим пароходом...

Маркс и дети

Как все сильные и здоровые натуры, Маркс чрезвычайно любил детей. Он был не только нежнейшим отцом, который мог часами играть со своими детьми, как ребенок, — его притягивали к себе, как магнит, и чужие дети, встречавшиеся на его пути, в особенности беспомощные и несчастные. Сотни раз, посещая с нами квартиры бедняков, он внезапно оставлял нас, чтобы погладить по головке ребенка, сидящего в лохмотьях на пороге дома, и сунуть ему в кулачок пенни или полпенни.

К нищим он относился недоверчиво, так как в Лондоне нищенство превратилось в настоящее ремесло и, вдобавок, в ремесло с золотым дном, хотя оно и приносит только медяки. Поэтому нищим и нищенкам, которым он в первое время никогда не отказывал в подаянии, если только у него что-нибудь было при себе, недолго удавалось его обманывать. О тех, которые пытались обложить его данью посредством искусного демонстрирования мнимых болезней и нужды, он говорил с негодованием, считая эксплуатацию человеческого сострадания особенной низостью и ограблением бедноты. Но если у нищего или нищенки сидел на руках плачущий ребенок, то тут уж дело Маркса было бесповоротно проиграно, как бы ясно ни было написано на лице нищего все его плутовство. Мужа, бьющего свою жену, — а в Лондоне в те времена wifebeating{73} было очень распространено, — он с наслаждением дал бы избить до полусмерти. Из-за своего порывистого характера он в таких случаях часто ставил нас в неловкое положение.

Однажды вечером мы ехали с ним на империале омнибуса по Хэмпстед-род. На одной из остановок, около пивной, мы заметили какую-то суматоху, отчаянный женский голос вопил: «murder! murder!» («убивают! убивают!»). Маркс с быстротой молнии соскочил с омнибуса, я за ним. Я хотел его удержать, — с таким же успехом я мог бы попытаться поймать рукой летящую пулю. Мигом очутились мы в самой гуще народа: людские волны сомкнулись позади нас. «Что случилось?» Это мы узнали очень скоро. Какая-то пьяная женщина повздорила со своим мужем, который хотел отвести ее домой, а она упиралась и вопила как одержимая. Для нашего вмешательства не было ни малейшего повода, — это мы видели. Но видели это также и поспорившие супруги, тут же заключившие мир и двинувшиеся против нас, между тем как толпа вокруг нас смыкалась все теснее и уже стала с угрожающим видом наступать на «damned foreigners» («проклятых иностранцев»). Женщина особенно яростно наскакивала на Маркса и явно покушалась на его великолепную черную бороду. Я старался унять бурю, но тщетно. Если бы на поле битвы вовремя не подоспели два дюжих констебля, нам пришлось бы дорого заплатить за нашу филантропическую попытку вмешательства. Мы были рады, что выбрались целыми из толпы и снова уселись в омнибус, который и доставил нас домой. Впоследствии Маркс бывал уже несколько осторожнее при подобных происшествиях...

Нужно было видеть Маркса среди его детей, чтобы понять всю задушевность этого героя науки. В свободные минуты или на прогулках он бегал с ними, играл в самые шумные веселые игры — словом, сам становился ребенком. На Хэмпстедских холмах мы играли иногда в «кавалерию». Маркс сажал себе на плечи одну дочку, я брал другую, и начинались скачки вперегонки. Иной раз устраивались даже кавалерийские битвы: девочки резвились совсем по-мальчишески и даже не плакали, когда им слегка попадало. Женнихен, старшая из двух девочек — вылитый портрет отца: те же черные глаза, тот же лоб, — иногда приходила в пророческий пафос; на нее, как на пифию, снисходил «дух», глаза ее начинали блестеть и пылать, и начиналась декламация, часто самая удивительная и фантастическая. Как-то раз, на обратном пути с Хэмпстедских холмов, на нее нашло такое настроение: она начала декламировать о жизни на звездах; импровизация вылилась в стихи. Жена Маркса, уже потерявшая нескольких детей, была очень встревожена и обеспокоена этим обстоятельством; ей казалось признаком нездоровья такое раннее развитие ребенка; Мавр успокоил ее, а я указал ей на «пифию», которая, уже пробудившись от своего пророческого сна, с веселым смехом прыгала вокруг, — она была воплощенным здоровьем...

Оба сына, которые были у Маркса, умерли: один, родившийся в Лондоне, умер очень рано, другой, родившийся в Брюсселе, — после очень долгого хронического недомогания...

Смерть второго сына страшно потрясла Маркса.

Я еще и теперь помню печальные недели болезни без надежды на выздоровление. Мальчик, прозванный «Мушем»{74} (его настоящее имя, данное в память дяди, было Эдгар), был очень одаренным, но, к сожалению, с самого рождения болезненным ребенком; бедное дитя, с чудесными глазами и многообещающей головой, которая казалась слишком тяжелой для слабого тела!

Находись бедный Муш под неусыпным, заботливым надзором где-нибудь на берегу моря или в лесу, он, быть может, и выжил бы; но скитальческая жизнь, вечные переезды с места на место, нищенское существование в Лондоне не могли помочь нежному растеньицу в его борьбе за жизнь, не помогли и нежная родительская любовь и материнские заботы. Муш умер...

Никогда я не забуду этой сцены: мать, с немым рыданьем склонившаяся над мертвым ребенком; стоящая тут же и всхлипывающая Ленхен, страшно возбужденный Маркс, резко отказывающийся от всякого утешения; обе девочки, тихо плачущие и прижимающиеся к матери... Мать, погруженная в скорбь, так судорожно обхватила своих девочек, как будто хотела слить их с собой, защитить их от смерти, отнявшей у нее сыновей.

Через два дня было погребение. Поехали я, Лесснер, Пфендер, Лохнер, Конрад Шрамм и Красный Вольф{75}; я ехал с Марксом, — он сидел молча, уронив голову на руки...

Позднее на свет появилась Тусси, маленькое веселое созданьице — кровь с молоком, — круглое, как шар. Сначала ее возили в детской коляске, потом таскали на руках, скоро она начала бегать на своих коротких ножках. Ей было 6 лет, когда я вернулся в Германию; к этому времени моей старшей дочери было уже 12 лет, и она уже два года подряд принимала участие в наших воскресных прогулках на Хэмпстедские холмы.

Для Маркса общество детей было потребностью, с детьми он отдыхал и освежался. Когда собственные его дети выросли, их место заняли внуки. Женнихен, вышедшая замуж в начале семидесятых годов за эмигранта Коммуны Лонге, оживила дом Маркса своими сыновьями — страшными проказниками. В особенности старший — Жан, или Джонни, был любимцем дедушки. Джонни мог делать с ним все, что хотел, и отлично знал это. Однажды, когда я гостил в Лондоне, Джонни, которого родители прислали из Парижа, — что случалось по нескольку раз в год, — пришла в голову остроумная идея превратить Мавра в омнибус, на козлы которого, то есть на плечи Маркса, он и взобрался; Энгельс и я были произведены в лошадей. Когда мы как следует впряглись, началась дикая скачка, — я хотел сказать: началась езда в маленьком садике позади коттеджа Маркса на Мейтленд-парк-род. Возможно, впрочем, что это происходило и у Энгельса, близ Рид-жентс-парка; лондонские коттеджи так похожи друг на друга, что их очень легко перепутать, а садики тем более. Несколько квадратных метров гравия и травы, покрытых таким густым слоем лондонского «черного снега», то есть хлопьями копоти, что невозможно отличить, где начинается гравий и кончается трава, — вот что такое лондонский «сад».

Джонни принялся нас погонять, понукая международными немецко- французско-английскими выкриками: «Go on! Plus vite! Hurrah!» Мавр скакал так, что пот градом катился по его лицу, а когда Энгельс или я пытались перейти на более медленный аллюр, на нас тотчас же со свистом опускался бич немилосердного кучера: «You naughty horse! En avant!» Так продолжалось до тех пор, пока Маркс не выбился из сил. Тогда мы вступили с Джонни в переговоры, и было заключено перемирие...

Ленхен

С первых же дней возникновения семьи Маркса Ленхен, по выражению одной из дочерей, сделалась душой дома. Чего только она не делала! И все делала с радостью. При этом она всегда была бодра, всегда готова всем помочь, всегда улыбалась. Впрочем, нет! Она умела и сердиться, а к врагам Мавра она питала страстную ненависть.

Когда жена Маркса заболевала или плохо себя чувствовала, Ленхен заменяла мать, да и вообще она была для детей второй матерью. И она обладала волей — сильной, твердой волей. Все делалось так, как она считала нужным.

Ленхен была в доме Маркса своего рода диктатором; выражаясь точнее, Ленхен была диктатором, а жена Маркса — повелительницей. И Маркс подчинялся этой диктатуре, как ягненок.

Говорят, что в глазах своего слуги никто не бывает великим человеком. Для Ленхен Маркс уж, конечно, не был великим. Она пожертвовала бы собой ради него сотни раз, отдала бы свою жизнь за него, его жену и каждого из детей, если бы это было нужно и возможно, — и она действительно отдала им свою жизнь, — но импонировать ей Маркс не мог. Она знала его со всеми его причудами и слабостями и могла обернуть его вокруг пальца. Когда он бывал сильно раздражен и метал громы и молнии, так что другие предпочитали быть подальше от него, Ленхен прямо входила в логовище льва и, если он рычал, так убедительно отчитывала его, что лев становился смирнее ягненка.

Прогулки с Марксом

Наши прогулки в Хэмпстед-Хис! Проживи я еще тысячу лет, — я их не забуду.

«Луга» Хэмпстеда, расположенные за Примроз-Хилл и, подобно последнему, известные всем не-лондонцам по пиквиккским героям Диккенса, все еще представляют собой в большей своей части пустырь — незастроенную, поросшую дроком и рощицами холмистую местность с миниатюрными горами и долинами, где каждый может бродить совершенно свободно, не опасаясь, что страж священной собственности остановит и оштрафует его за «trespassing», то есть за недозволенное вторжение в чужие владения. Еще и сейчас Хэмпстед-Хис — излюбленное лондонцами место для пикников; в хорошую погоду по воскресеньям он весь кишит народом — мужчинами и женщинами, причем последние с особенным удовольствием испытывают терпение и без того весьма терпеливых верховых осликов и лошадей. Но сорок лет тому назад Хэмпстед-Хис был еще гораздо обширнее и гораздо есте-ственнее и своеобразнее, чем сейчас.

Провести воскресенье в Хэмпстед-Хис было для нас самым большим удо-вольствием. Всю неделю дети только об этом и говорили, да и мы, взрослые, старики и молодежь, радовались этой прогулке. Уже само путешествие туда было праздником. Девочки были хорошие ходоки, проворные и неутомимые, как котята. От Дин-стрит, где жил Маркс, — в нескольких шагах от Чёрч-стрит, где поселился я, — было туда добрых полтора часа ходьбы, и обычно мы уже около одиннадцати часов утра пускались в путь. Иной раз, правда, мы выходили позже: в Лондоне не любят рано вставать, а привести все в порядок, собрать детей и уложить корзину — на это всегда уходило некоторое время.

Ах, эта корзина! Она стоит или, вернее, висит перед моим «духовным взором» настолько живо, она представляется мне такой заманчивой и аппетитной, будто я лишь вчера в последний раз видел ее у Ленхен на руке.

Дело в том, что эта корзина была нашим складом провизии, а когда у человека здоровый желудок и при этом очень часто в кармане кет нужной мелочи (о крупных деньгах в то время вообще речи не было), тогда вопросы питания играют весьма значительную роль. Добрейшая Ленхен отлично это знала, и для нас, часто недоедавших и поэтому постоянно голодных гостей, в ее добром сердце всегда было достаточно сочувствия. Главным блюдом в воскресенье в Хэмпстед-Хис был освященный традицией огромный кусок жареной телятины. Ручная корзина, необычных для Лондона размеров, которую Ленхен привезла с собой из Трира, служила хранилищем этого святая святых, своего рода скинией. Там же лежали чай и сахар, а иногда и фрукты. Хлеб и сыр покупались в Хэмпстед-Хис, где, как в берлинских кафе, можно достать посуду, горячую воду и молоко, а также креветок, салат и устриц, смотря по надобности и по средствам...

Пиво можно было получить всегда, исключая то короткое время, когда общество аристократов-ханжей, нагромоздивших в своих домах и клубах всевозможные спиртуозы, какие только существуют на свете, и сделавших себе из каждого дня праздник, пыталось путем запрещения продажи пива по воскресным дням направить «чернь» на путь добродетели и нравственности.

Но лондонский народ не понимает шуток, когда покушаются на его желудок. Сотнями тысяч направился он в первое воскресенье после внесения соответствующего билля (законопроекта) в Гайд-парк и посылал там по адресу благочестивых аристократов и аристократок, совершавших свои прогулки в экипажах и верхом, такое громовое насмешливое «Go to church!» («Марш в церковь!»), что добродетельным господам и дамам сделалось совсем страшно. В следующее воскресенье четверть миллиона превратилась в полмиллиона, a «Go to church!» зазвучало гораздо сильнее и серьезнее« На третье воскресенье распоряжение было отменено.

Этой «революции» под лозунгом «Go to church!» мы, эмигранты, помогали по мере сил, а Маркс, который в таких случаях чересчур волновался, чуть было не угодил в руки полисмена и не был отправлен в участок; к счастью, наши горячие речи о пользе пива повлияли благодетельным образом и на храброго стража закона.

Итак, как я уже сказал, триумф лицемерия продолжался недолго, и, исключая это короткое междуцарствие, мы, шагая во время наших воскресных прогулок по совершенно лишенной тени дороге, ведущей к Хэмпстед-Хис, могли утешать себя приятными мыслями о прохладительном напитке.

Самый поход совершался по большей части в следующем порядке. В авангарде шел я с двумя девочками, то рассказывая им всякие истории, то занимаясь гимнастикой на ходу, то собирая полевые цветы, которые в те времена были там еще не так редки, как теперь. За нами шел кое-кто из друзей. Затем следовали главные силы: Маркс с женой и каким-нибудь воскресным гостем, требовавшим известного внимания. Шествие замыкала Ленхен с самым голодным из гостей, который помогал ей нести корзину. Если общество было многочисленнее, оно распределялось между различными частями походной колонны. Понятно само собой, что походный порядок мог изменяться в зависимости от настроения и обстоятельств.

Придя в Хэмпстед-Хис, мы прежде всего выбирали себе место стоянки, причем по возможности учитывались условия чайного и пивного снабжения.

Но, подкрепившись питьем и едой, все участники прогулки выбирали себе местечко поудобнее, чтобы полежать или посидеть, и, если не предпочитали соснуть, вынимали из карманов купленные по дороге воскресные газеты; тут начиналось чтение и обсуждение политических вопросов, между тем как дети, быстро находившие себе товарищей, играли в прятки в кустах.

Но в эту идиллию необходимо было внести и некоторое разнообразие: и вот устраивались бег вперегонки, борьба, метание камней и всякие другие виды спорта. В одно из воскресений мы открыли поблизости каштановое дерево со спелыми каштанами. «Посмотрим, кто больше всех собьет»,— крикнул кто-то. С криками «ура» все принялись за работу. Мавр пришел в настоящую ярость, но, к сожалению, он не был специалистом по сбиванию каштанов. Однако он был неутомим, как и мы все. И только тогда, когда под исступленные крики триумфа был сбит последний каштан, бомбардировка прекратилась. Маркс больше недели не мог двинуть правой рукой. Со мной дело обстояло не лучше.

Но самым большим «treat» (удовольствием) было общее катание на осликах. Сколько тут было смеха и ликования! Какие забавные сценки! Как веселился Маркс! Он забавлял и себя и нас — нас вдвойне: во-первых, своим более чем примитивным умением ездить верхом, а во-вторых, тем фанатизмом, с каким он утверждал свою виртуозность в этом искусстве. Виртуозность состояла в том, что он, еще будучи студентом, взял несколько уроков верховой езды, — Энгельс уверяет, что он не пошел дальше третьего урока, — и что во время своих поездок в Манчестер, раз в семь лет, он выезжал на почтенном Росинанте , по всей вероятности правнуке той смиреннейшей кобылы, которую блаженной памяти Фриц подарил доброму Геллерту.

По дороге домой из Хэмпстед-Хис бывало всегда очень весело, хотя уже миновавшее удовольствие обычно будит в нас менее радостное чувство, чем удовольствие, которое еще только предстоит. Против меланхолии, для которой, впрочем, у нас по большей части бывало достаточно оснований, мы были застрахованы нашим неисчерпаемым юмором. Для нас не существовало нудных эмигрантских забот — тому, кто принимался жаловаться, тотчас же настойчиво напоминали об общественных обязанностях.

Походный порядок на обратном пути менялся. Набегавшиеся за день дети составляли арьергард вместе с Ленхен, которая теперь, когда корзина уже была пуста и сама она шла налегке, могла заняться ими. Обыкновенно мы затягивали какую-нибудь песню. Политические песни пели редко, а чаще всего пели народные, преимущественно чувствительные песни, и — это сущая правда — «патриотические» песни об «отечестве», как например: «О Страсбург, Страсбург, дивный город!»,— эту песню особенно любили. Или же дети пели нам негритянские песни и плясали при этом, если только их ноги успевали к тому времени немножко отдохнуть. О политике в походе запрещалось говорить, так же как и об эмигрантской нужде. Зато много бе-седовали о литературе и искусстве, и тут Марксу представлялся случай проявить свою исключительную память. Он декламировал длинные отрывки из «Божественной комедии», которую знал наизусть почти целиком. Читал он также сцены из Шекспира, причем его жена, превосходный знаток Шекспира, часто сменяла его...

Когда мы в конце пятидесятых годов поселились в северной части Лондона, в Кентиш-Таун и Хаверсток-Хилл, то излюбленным местом наших прогулок стали луга и холмы между Хэмпстедом и Хайгетом. Тут мы собирали цветы, определяли растения, что городским детям доставляет особенное удовольствие, — холодное, вечно бушующее каменное море большого города пробуждает в них настоящую страсть к зелени и природе. Какая это была радость, когда мы в наших странствиях наткнулись на маленький, затененный деревьями пруд, где я впервые показал детям живые «дикие» незабудки. Еще больше было радости, когда однажды на роскошном темнозеленом бархатном лугу, на который мы проникли после предварительной тщательной разведки местности, назло всем запретам, мы нашли среди других весенних цветов на защищенном от ветра месте гиацинты... Увидев их, я сначала не поверил своим глазам — меня учили когда-то в школе, что эти цветы растут на воле только в южных странах: у Женевского озера, в Италии, в Греции; севернее расти они, мол, не могут. Здесь я имел осязательное доказательство противного и неожиданное свидетельство в пользу утверждения англичан, что в Англии климат для растительного мира — итальянский. Никакого сомнения — это были самые обыкновенные, светло- голубые гиацинты; только цветы были мельче и не так обильно покрывали стебель, как садовые гиацинты; но запах был тот же, только немного острее.

И с этого благоухающего луга мы глядели вниз на мир, на великий, безбрежный мировой город, который на необозримое пространство расстилался под нами, окутанный безобразно-серыми тучами.

Несколько неприятных минут

Кто не знает тяжелых минут Рабле — тех минут, в которые должен быть оплачен счет трактирщика или должны произойти еще более неприятные вещи? Кто не переживал таких минут? У меня их было немало. Перед экзаменом, перед первой речью, в первый раз перед воротами тюрьмы, когда сторожа предложили мне сдать им помочи и галстук, чтобы я, как мне с беспощадной откровенностью ответили на заданный мною недоуменный вопрос, — не избежал военного суда посредством самоубийства, — все это, как и многое другое, было неприятно. Но по сравнению с теми минутами, о которых я собираюсь рассказать, эти переживания были, пожалуй, даже приятными. Это не продолжалось и четверти часа, не больше десяти минут или, быть может, только пять. Я времени не заметил. Мне было некогда этим заняться, а если бы и нашлось на это время, у меня не было часов. Эмигрант и часы! Знаю только, что мне это показалось вечностью.

Дело происходило в Лондоне 18 ноября 1852 года. Лорд Веллингтон, «железный герцог» и «победитель в ста сражениях», у которого английский народ впоследствии поубавил гордости и спеси, умер; 18 ноября должны были состояться «национальные похороны» этого «национального героя»; в церкви св. Павла должно было происходить его погребение рядом с другими «национальными героями»; все должно было сопровождаться по «национальному» обычаю пышной церемонией. Начиная с самого дня его смерти, вся Англия, особенно Лондон, говорила об этой церемонии, которая по своему блеску и великолепию должна была превзойти все предшествовавшие, ибо и человек, в честь которого она устраивалась, был, по мнению англичан, выше всех прежних героев... И вот этот день наступил.

Вся Англия находилась в движении, весь Лондон был на ногах. Сотни тысяч прибыли в Лондон из провинции, тысячи — из-за границы... Не забудьте многомиллионного населения самого Лондона!

Я питаю отвращение к подобного рода зрелищам, и на этот раз предпочел бы, подобно большинству своих товарищей, сидеть дома или отправиться в Джемс-парк. Но две приятельницы заставили меня изменить это непреклонное решение.

Да, мы были большими друзьями: я и обе девочки — черноглазая, с черными локонами Женни Маркс — вылитый портрет своего отца, Мавра, — и изящная белокурая Лаура с плутовскими глазками, удивительно похожая на свою благородную мать.

Обе девочки, с первого же дня знакомства сильно ко мне привязавшиеся, завладевали мной всякий раз, как видели меня; им я в сильной степени обязан сохранением во время моей изгнаннической жизни в Лондоне той способности к юмору, которая скрашивала всю мою жизнь. Как часто, когда на душе было особенно скверно, бежал я к моим маленьким приятельницам и бродил с ними по улицам и паркам! Черные мысли скоро рассеивались, доброе настроение снова несло с собой радость и силы для борьбы. Обычно я должен был рассказывать — через несколько дней после знакомства я уже был признанным рассказчиком, которого всегда встречали с ликованием. К счастью, я знал много сказок, а когда мой запас истощался, я должен был сам сочинять сказки...

— Будьте только осторожней с детьми! Не ходите только в самый водоворот, — сказала мне на прощание жена Маркса, когда я с нетерпеливо прыгающими девочками направлялся на веллингтоновское шествие. А внизу, при выходе, торопливо догонявшая нас Ленхен сказала мне еще раз:

— Только осторожно, милый Лайбрери{76}! (загадочное прозвище, данное мне детьми).

Я составил свой собственный план. Денег, чтобы заплатить за место у окна или на трибуне, у нас не было. Погребальное шествие направлялось по набережной вдоль Темзы. Нужно было пройти по одной из улиц, идущих с севера к набережной и несколько обрывисто спускавшихся к реке.

Справа и слева — по девочке, которых я вел за руку, в кармане — закуска. Я направляюсь к выбранному мной месту, вблизи от старых городских ворот, отделяющих Сити от Вестминстера. С раннего утра улицы были необычайно оживлены, кишели народом, но так как процессия должна была пройти по отдаленнейшим кварталам огромного города, миллионы людей распределились по всем этим улицам, и мы без толкотни добрались до выбранного пункта.

Он оказался очень удобным. Я остановился на лестнице, а обеих девочек поставил ступенькой выше; они крепко прижались ко мне, и каждую из них я держал за руку.

Чу! Движение человеческого моря; далекий растущий шум, подобный сдавленному гулу океана, ближе и ближе. Дети в восторге. Никакой тесноты, все мои опасения и заботы рассеялись.

Долго, долго тянется сверкающая золотом процессия. Все новые и новые группы проходят мимо нас, пока не скрывается последний обшитый золотом всадник.

И вдруг внезапный толчок — стремительное движение вперед скопившейся позади массы людей. Каждый спешит за процессией. Я противлюсь изо всех сил, стараюсь защитить детей так, чтобы поток прошел мимо, не задевая их. Напрасно! Стихийного напора масс не сдержать никакой человеческой силой, так же, как утлой ладье не справиться с ледоходом после суровой зимы. Я должен был уступить и крепко-накрепко прижал к себе детей, стараясь вместе с тем выбраться из самой гущи. Казалось, мне это уже удалось, я облегченно вздохнул, как вдруг справа на нас хлынула новая мощная волна людей, нас прижали к набережной, и тысячи, сотни тысяч людей, собравшихся в этой уличной артерии, устремились вслед за процес-сией, чтобы еще раз полюбоваться зрелищем. Я пытался поднять детей к себе на плечи, но вокруг меня была слишком сильная давка. Я судорожно сжимаю руки девочек — водоворот нас уносит, и вдруг я чувствую, как между мною и детьми врезывается какая-то сила; я схватываю каждую из них рукой за локоть, но сила, появившаяся между мной и девочками, как клин, пробивается все дальше и дальше, отрывая от меня девочек, и я должен их оставить — всякое сопротивление бесцель-но, — в противном случае я им сломал бы или вывихнул руки. Это была ужасная минута.

Что делать? Предо мной темнели большие ворота, с их тремя проходами: средним — для экипажей и лошадей и боковыми — для пешеходов. Как вода заполняет пространство между быками моста, так толпа запрудила все три прохода. Но я должен был пробиться. Если дети не были задавлены, — а громкие крики отчаяния и ужаса вокруг меня указывали мне на всю опасность положения, — тогда, быть может, я их найду по ту сторону ? где запруда кончалась. Быть может! Я бешено работал грудью и локтями. Но в такой толпе одиночка похож на соломинку, которая носится в водовороте. Я боролся, не переставая; двадцать раз казалось мне, что я уже в про-ходе, но снова и снова меня отбрасывали в сторону. Наконец, отчаянно сжатый со всех сторон и получив толчок сзади, я очутился по ту сторону ворот и вырвался из этой ужасной, невероятной толчеи. Я бросаюсь во все стороны и ищу девочек — их нет нигде! Сердце сжимается от ужаса; вдруг два звонких детских голоса:

— Лайбрери!

Я решил, что мне это грезится. Но вот они, наконец, предо мной, целы и невредимы, эти две девочки с улыбками на устах. Я целовал их и сжимал в своих объятиях.

На мгновение я лишился способности говорить. А они рассказывали; людская волна, которая оторвала их от меня, пронесла их невредимыми сквозь ворота и отбросила в сторону, под защиту тех самых стен, которые по ту сторону явились причиной этого страшного скопления. Там они заняли место у выступа стены, помня мои старые указания, сделанные им во время прежних прогулок: в случае, если они меня потеряют, не двигаться с места или отойти на самое недалекое расстояние.

С триумфом возвратились мы домой. Жена Маркса, Мавр и Ленхен встретили нас с ликованием; все они сильно беспокоились: они слышали, что толкотня была невероятная и что много людей было задавлено и ранено. Дети не имели ни малейшего понятия об опасности, которая им грозила; они полны были радостных впечатлений. А я тоже не говорил в этот вечер о том, какие отчаянные ми-нуты мне пришлось пережить.

В том месте, где от меня оторвали детей, много женщин лишилось жизни. Эти скверные минуты еще так живы в моей памяти, как будто я их только вчера пережил...

Маркс и шахматы

Маркс был великолепным игроком в шашки. Он стал таким искусным в этой игре, что было трудно выиграть у него партию. Очень охотно играл он также в шахматы, хотя здесь он и не обнаруживал особых успехов. Усердием, а иногда бурным и неожиданным нападением он старался возместить не достававшее искусство.

В начале пятидесятых годов в нашей компании изгнанников играли в шахматы очень много. Времени у нас было много больше, чем хотелось бы, и мы под руководством Красного Вольфа, который в Париже вращался среди лучших шахматистов и кое-чему у них научился, усердно упражнялись в этой «игре мудрецов».

Временами происходили очень бурные состязания. Кто проигрывал — делался центром остроумных насмешек; уже во время игры обыкновенно было очень весело, а часто и очень шумно. Когда Маркс попадал в затруднительное положение, он сердился, а проиграв партию, приходил в ярость. В модл-лоджинг-хаус{77}, на Олд-Комптон-стрит, где некоторые из нас жили недолгое время, платя 3 шиллинга 6 пенсов в неделю, нас постоянно окружали англичане, с напряженным вниманием следившие за нашей игрой (в Англии в шахматы много играют и в рабочих кругах) и забавлявшиеся тем веселым шумом, который ее сопровождал, — ведь два немца больше шумят, чем шесть дюжих англичан.

Однажды Маркс с триумфом возвестил, что открыл новый ход, которым он всех нас побьет. Вызов был принят. Действительно, он побил по очереди всех нас, но постепенно на поражениях мы выучились победе, и вот мне удалось дать Марксу мат. Было уже очень поздно, и он, злой, потребовал реванша на следующее утро в своей квартире.

Ровно в 11 — для Лондона это очень рано — я был на месте. Маркса еще не было в комнате, но скоро он появился. Жены Маркса не было видно, а физиономия Ленхен не выказывала особенной приветливости. Прежде чем я успел спросить, не случилось ли что-либо, вошел Мавр, протянул мне руку и сейчас же притащил шахматы.

Началась битва, Маркс за ночь обдумал некоторые поправки к своему ходу, и понадобилось немного времени, чтобы я очутился в совершенно безвыходном положении. Я проиграл. Маркс торжествовал, он сразу пришел в хорошее настроение, велел принести пару бутербродов и чего-нибудь выпить. Началась новая битва — на этот раз выиграл я. И так мы сражались с переменным успехом и переменным настроением.

Жена Маркса ни разу не показывалась, и из детей также никто не заходил; бой не прекращался, усиливаясь и ослабевая, до тех пор, пока я уже около полуночи не дал Марксу два мата подряд. Он настойчиво пытался продолжать игру, но Ленхен категорически заявила: «Хватит».

Нужда и лишения

О Марксе невероятно много лгали; говорили, между прочим, и о том, что он будто бы живет весело и шумно, тогда как масса рядовых эмигрантов вокруг него голодает и гибнет. Я не считаю себя вправе входить здесь в дальнейшие подробности, но могу сказать одно: те моменты острого безденежья, упоминание о которых мы находим в отдельных записях жены Маркса, не были единичными случаями, всегда возможными, особенно когда люди живут на чужбине без всякой опоры. Самая злая эмигрантская нужда годами преследовала Маркса и его семью. Немного найдется эмигрантов, претерпевших больше лишений, чем Марке с семьей, Даже и впоследствии, когда его заработки увеличились и стали более регулярными, семья Маркса не была избавлена от заботы о хлебе насущном. Годами, — и это были годы, когда худшее время уже осталось позади, — единственной верной статьей дохода был один фунт стерлингов (20 марок), который Маркс еженедельно получал за свои статьи в «New-York Daily Tribune»...

Болезнь и смерть маркса

(Письмо Тусси{78})

«О пребывании Мавра в Мустафе (Алжир) я могу сообщить только, что погода стояла там отвратительная, что Мавр нашел там очень знающего и милого врача и что в отеле все были к нему внимательны и любезны.

Осень и зиму 1881/82 года Мавр провел с Женни в Аржантёе, близ Парижа. Там мы съехались и провели вместе несколько недель. Затем он уехал на юг Франции и в Алжир, но вернулся оттуда в очень плохом состоянии.

Осень и зиму 1882 года он прожил в Вентноре (на острове Уайт), откуда возвратился после смерти Женни, 12 января 1883 года.

Теперь о Карлсбаде{79}. Впервые мы посетили его в 1874 году. Мавра направили туда из-за болезни печени и бессонницы. В следующем, 1875 году он поехал туда один, — первая его поездка в Карлсбад чрезвычайно ему помогла, — а в 1876 году я опять поехала вместе с ним, так как он говорил, что в прошлом году мое отсутствие было слишком тяжело для него. В Карлсбаде он проделал лечебный курс с величайшей добросовестностью и аккуратно выполнял все, что ему было предписано. Мы приобрели там массу друзей. Мавр был очаровательным спутником. Всегда хорошо настроенный, он был готов радоваться всему — и красивому виду и стакану пива. Благодаря своим всеобъемлющим историческим знаниям он каждую местность, которую мы посещали, умел сделать еще более живой и реальной в прошлом, чем она даже была в настоящем.

О пребывании Мавра в Карлсбаде, кажется, уже кое-что писали. Я, между прочим, слыхала о какой-то большой статье, не помню в какой газете.

В 1874 году мы виделись с вами в Лейпциге. Тогда мы заехали на обратном пути в Бинген, который Мавр хотел мне показать, так как он был в нем во время своего свадебного путешествия с моей матерью. Кроме того, мы побывали во время этих двух поездок в Дрездене, Берлине, Праге, Гамбурге и Нюрнберге.

В 1877 году Мавр снова собирался в Карлсбад. Однако нас предупредили, что германское и австрийское правительства намереваются его выслать. Так как путешествие должно было быть слишком продолжительным и дорогим, чтобы можно было рисковать высылкой, то он уже больше в Карлсбад не поехал — к большому ущербу для своего здоровья, потому что после лечения в Карлсбаде он всегда чувствовал себя как бы возродившимся.

В Берлин мы поехали главным образом для того, чтобы повидаться с верным другом моего отца, с моим дорогим дядей Эдгаром фон Вестфаленом. Мы пробыли там всего несколько дней. К великому удовольствию Мавра, мы позже узнали, что в отель, где мы остановились, на третий день нагрянула полиция — ровно через час после нашего отъезда.»

***

«Осенью 1881 года, когда наша дорогая мамочка была уже настолько больна, что лишь изредка вставала с постели, Мавр схватил тяжелое воспаление легких, принявшее такой скверный оборот потому, что он всегда запускал свои болезни. Врач (наш добрый друг Донкин) считал его почти безнадежным. Это было ужасное время. В первой большой комнате лежала наша мамочка, в маленькой комнате, рядом, помещался Мавр. Два эти человека, так привыкшие друг к другу, так тесно сросшиеся один с другим, не могли быть вместе в одной комнате.

Наша добрая старая Ленхен (ты знаешь, кем она была для нас) и я превратились в сиделок. Врач говорил, что своими заботами мы спасли Мавра. Как бы там ни было, я знаю только, что ни Ленхен, ни я ни разу не легли спать в течение трех недель. День и ночь мы были на ногах, а когда мы уж слишком уставали, мы ложились поочередно на часок.

Мавр еще раз одолел болезнь. Никогда не забуду я то утро, когда он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы пройти в комнату мамочки. Вместе они снова помолодели, — это были любящая девушка и влюбленный юноша, вступающие вместе в жизнь, а не надломленный болезнью старик и умирающая старая женщина, навеки прощавшиеся друг с другом.

Мавр поправлялся и если еще не окреп вполне, то во всяком случае набирался сил.

Затем, 2 декабря (1881 г.) умерла мамочка. Последние ее слова,— странно, что они были сказаны по-английски, — были обращены к ее «Карлу».

Когда приехал наш дорогой «Генерал» (Энгельс), он сказал, — и это меня тогда почти ожесточило против него: — Мавр тоже умер.

Это действительно так и было.

С жизнью мамочки ушла и жизнь Мавра. Он упорно боролся со своими недугами — он ведь до конца был борцом, — но он был сломлен. Общее состояние его здоровья все ухудшалось. Будь он эгоистичнее, он просто махнул бы на все рукой. Но для него существовало нечто, что было выше всего, — это была его преданность делу. Он пытался завершить свой великий труд и поэтому согласился поехать еще раз отдохнуть.

Весною 1882 года он отправился в Париж и Аржантёй, где я с ним встретилась. Мы провели с Женни и ее детьми несколько счастливых дней. Затем Мавр отправился на юг Франции и, наконец, в Алжир.

Во все время пребывания в Алжире, Ницце и Каннах его преследовала плохая погода. Из Алжира он писал мне длинные письма. Многие из них я потеряла, так как по его просьбе я пересылала их Женни, а она далеко не все вернула мне обратно.

Когда Мавр возвратился, наконец, домой, он был очень плох, и мы начали опасаться самого худшего. Осень и зиму он по совету врача провел в Вентноре, на острове Уайт. Здесь я должна упомянуть, что в то время я уехала, по желанию Мавра, со старшим сыном Женни Жаном (Джонни) на три месяца в Италию. В начале 1883 года я поехала к Мавру, взяв с собой Джонни, которого он любил больше всех своих внучат. Я должна была вернуться, так как меня ждали мои уроки.

Но вот обрушился последний страшный удар: известие о смерти Женни. Женни, старшая и самая любимая дочь Мавра, умерла внезапно (11 января). Мы получали письма от Мавра — они сейчас передо мной, — в которых он писал, что здоровье Женни улучшается и что нам (Ленхен и мне) опасаться нечего. Телеграмму с известием о смерти мы получили через час после письма, в котором Мавр писал это. Я тотчас же поехала в Вентнор. Мне приходилось в жизни переживать немало горьких минут, но никогда мне не было так тяжело, как тогда. Я чувствовала, что везу моему отцу смертный приговор. Во время этого длинного мучительного путешествия я ломала себе голову над тем, как мне сообщить ему это известие. Но мне не пришлось ничего сказать, меня выдало выражение моего лица, — Мавр сразу сказал: «Наша Женнихен умерла!» и тут же велел мне ехать в Париж, к детям. Я хотела остаться с ним, но он не терпел никаких возражений. Едва пробыв в Вентиоре полчаса, я снова пустилась в безрадостный путь в Лондон, чтобы оттуда тотчас же ехать в Париж. Я сделала то, чего хотел Мавр ради детей.

Не буду говорить о своем обратном путешествии; я с ужасом вспоминаю это время — какие душевные муки! какая пытка! Но довольно об этом.

Теперь еще несколько слов о мамочке. Она умирала в течение долгих месяцев и вытерпела все ужасные мучения, которые несет с собою рак. И все же ее обычное хорошее настроение, ее неистощимый юмор, который тебе достаточно знаком, не покидал ее ни на минуту. С детским нетерпением справлялась она о ходе тогдашних выборов в Германии (1881 г.), и как она ликовала по поводу наших побед! До самой смерти она была бодра и старалась шутками рассеять наши опасения. Она, так жестоко страдавшая, шутила, смеялась — смеялась над нами и над врачом, над нашими опасениями. Почти до последнего момента она была в полном сознании, и, когда больше уже не могла говорить, ее последние слова были обращены к «Карлу», — она пожимала нам руки и пыталась улыбаться.

Что касается Мавра, то ты знаешь, что он, перейдя из спальни в свой кабинет в Мейтленд-парке, опустился в свое кресло и мирно заснул.

Это кресло стояло у «Генерала» до самой его смерти, теперь оно у меня.

Когда будешь писать о Мавре, не забудь о Ленхен (что ты не забудешь о мамочке, я знаю); Ленхен была до известной степени той осью, вокруг которой вращалось все в доме. Наш лучший и самый верный друг. Так что не забудь о Ленхен, когда будешь писать о Мавре!»

***

«Теперь сообщу тебе, согласно твоей просьбе, некоторые подробности о пребывании Мавра на юге. Мы, то есть он и я, были в начале 1882 года У Женни в Аржантёе. Март и апрель Мавр провел в Алжире, а май в Монте-Карло, Ницце и Каннах. Конец июня и весь июль он снова жил у Женни, где в то время была и Ленхен. Из Аржантёя Мавр поехал с Лаурой в Швейцарию, Веве и т. д. В конце сентября или начале октября он возвратился в Англию и тотчас же уехал в Вентнор, где мы с Джонни его навестили.

Вот еще несколько данных в ответ на твои вопросы. Наш маленький Эдгар (Муш) родился, кажется, в 1847 году и умер в апреле 1855 года. 5 ноября 1849 года родился «маленький Фокс» (Фоксик), Генрих, и умер приблизительно в возрасте двух лет{80}. Сестренка Франциска, родившаяся в 1851 году, умерла еще младенцем, месяцев одиннадцати»{81}.

***

«Перехожу к твоему вопросу о нашей доброй Ленхен, или «Ними», как мы в последнее время ее называли, потому что так прозвал ее, не знаю почему, Джонни Лонге, когда был еще совсем маленьким. Маленькой девочкой, 8—9 лет, Ленхен попала к моей бабушке фон Вестфален и росла вместе с Мавром, мамочкой и Эдгаром фон Вестфаленом. К старикам Вестфаленам Ленхен навсегда сохранила нежную привязанность. Мавр их тоже очень любил. Он не уставал рассказывать нам о старом бароне фон Вестфалене, о его удивительном знании Шекспира и Гомера. Тот мог декламировать целые песни Гомера, от первого до последнего слова, и большинство драм Шекспира он тоже знал наизусть по-английски и по-немецки. Отец Мавра — Мавр чрезвычайно высоко ценил своего отца — был, напротив, настоящим «французом» XVIII столетия. Он знал наизусть Вольтера и Руссо, как старик Вестфален Гомера и Шекспира. Своей удивительной многогранностью Мавр был бесспорно в значительной мере обязан этим «наследственным» влияниям.

Вернемся, однако, к Ленхен. Поселилась ли она с моими родителями до их переезда в Париж или после (а переехали они туда вскоре после своей свадьбы), я сказать не могу. Знаю только, что бабушка прислала ее молодой девушкой к моей матери «как лучшее из всего, что она могла ей послать, — верную, дорогую Ленхен. И верная, дорогая Ленхен осталась у моих родителей, а позднее приехала и ее младшая сестра, Марианна. Ее ты едва ли помнишь, это было уже после тебя...»

Могила Маркса

Ее следовало бы скорее назвать фамильным склепом семьи Маркс. Она находится на Хайгетском кладбище, в северной части Лондона, на холме, откуда виден весь огромный город...

Мы, социал-демократы, не признаем святых, и могилы как святыни для нас не существует; но миллионы людей с благодарностью и благоговением помнят о человеке, который покоится в кладбищенской земле на севере Лондона. И через тысячи лет, когда варварство и ограниченность, восстающие ныне против освободительных стремлений рабочего класса, станут почти невероятной сказкой прошлого, свободные, благодарные люди будут стоять у этой могилы с непокрытой головой и будут говорить своим детям: «Здесь покоится Карл Маркс».

Здесь покоятся Карл Маркс и его семья. Простая мраморная плита, увитая плющом, лежит в изголовье могилы, обложенной мрамором. На плите начертано:

JENNY VON WESTPHALEN

THE BELOVED WIFE OF

KARL MARX

BORN 12. FEBRUARY 1814,

DIED 2. DECEMBER 1881.

AND KARL MARX

BORN MAY 5. 1818, DIED MARCH 14. 1883.

AND HARRY LONGUET

THEIR GRANDSON

BORN JULY 4. 1878, DIED MARCH 20. 1883.

AND HELENE DEMUTH

BORN JANUARY 1. 1823; DIED NOVEMBER 4. 1890.

ЖЕННИ ФОН ВЕСТФАЛЕН

ВОЗЛЮБЛЕННАЯ СУПРУГА

КАРЛА МАРКСА

РОДИЛАСЬ 12 ФЕВРАЛЯ 1814 г.,

УМЕРЛА 2 ДЕКАБРЯ 1881 г.

И КАРЛ МАРКС

РОДИЛСЯ 5 МАЯ 1818 г., УМЕР 14 МАРТА 1883 г.

И ГАРРИ ЛОНГЕ ИХ ВНУК

РОДИЛСЯ 4 ИЮЛЯ 1878 г., УМЕР 20 МАРТА 1883 г.

И ЕЛЕНА ДЕМУТ

РОДИЛАСЬ 1 ЯНВАРЯ 1823 г., УМЕРЛА 4 НОЯБРЯ 1890 г.

В семейной могиле похоронены не все умершие члены семьи. Трое умерших в Лондоне детей погребены на других лондонских кладбищах: один из них, Эдгар (Муш), наверное, а двое остальных, по всей вероятности, — на кладбище Уайтфилд Чепел на Тотнем-корт-род. Женни Маркс, любимая дочь Маркса, покоится в Аржактёе, близ Парижа, где смерть вырвала ее из круга ее цветущей семьи.

Но если и не для всех умерших детей и внуков нашлось место в семейном склепе, то нашлось оно для одного человека, который был членом семьи, хотя и не был связан с ней кровными узами, — для «верной Ленхен», Ленхен Демут.

То, что она будет похоронена в семейной могиле, решила еще жена Маркса, а за нею и сам Маркс. И Энгельс, в своей верности не уступавший Ленхен, вместе с оставшимися в живых детьми исполнил этот долг, что он сделал бы и по собственному своему побуждению.

Как дети Маркса относились к Ленхен, как нежно они были к ней привязаны, с каким благоговением чтут ее память, показывает приведенное письмо младшей дочери Маркса.

Посетив в последний раз Лондон, я возвращался домой через Париж. В Дравее, где жили Лафарг и его жена Лаура Маркс, я погрузился вместе с Лаурой в старые лондонские воспоминания и заговорил о своем намерении написать эти воспоминания. Тогда и она сказала мне, точно так же, как это сделала Тусси в своем вышеприведенном письме и позднее устно: «Смотри же, не забудь Ленхен».

Нет, я не забыл Ленхен и никогда ее не забуду. Она ведь целых сорок лет была мне другом, а во время эмигрантской жизни в Лондоне была иной раз и моим «провидением». Как часто она ссужала меня несколькими пенни, когда у меня в карманах свистел ветер, а в доме Маркса было не слишком уж пусто, — потому что, когда там наступал пост, тогда у Ленхен ничем нельзя было поживиться. И как часто, когда моих портновских способностей уже не хватало, она искусно реставрировала на несколько недель какую-нибудь необходимую часть туалета, заменить которую мне было нечем по финансовым причинам.

Когда я увидел Ленхен в первый раз, ей было 27 лет. Красавицей она, правда, не была, но со своей высокой, стройной фигурой и приятными чертами лица она была очень привлекательна. В поклонниках у нее недостатка не было, и она не раз имела возможность сделать хорошую партию. И хотя она не связала себя никаким обетом, для ее преданного сердца было ясно само собой, что она должна остаться с Мавром, с его женой и детьми.

И она осталась, — а годы юности промчались. Она осталась, перенося с ними нужду и лишения, горе и радость. Покой наступил только тогда, когда смерть скосила людей, с судьбой которых она связала свою собственную. У Энгельса она нашла покой, у него же и скончалась, забывая о себе до последней минуты. Ныне она покоится в семейной могиле.

***

Друг Моттелер, «Красный почтмейстер», живущий теперь в Хэмпстеде, недалеко от Хайгета, описывает могилу Маркса следующим образом:

«Могила Маркса обложена белым мрамором, из того же камня сделана и маленькая плита, на которой черными буквами начертаны имена и даты. Дерн, привезенный мной в свое время из Швейцарии, плющ и несколько кустиков роз, по большей части заросших травой, служат скромным украшением могилы. Два раза в неделю я обыкновенно прохожу мимо Хайгета, там, где покоится Маркс. Если могила уж очень сильно зарастает, я выпалываю траву. Иной раз кое-что и засыхает, особенно если лето такое жаркое, как два последних года (в этом году, когда на континенте было столько дождей, в Англии стояла засуха, какой никто не упомнит, и даже в парках трава совершенно засохла). Даже с помощью Лесснера я не был в состоянии защитить могилу от солнца, и поэтому мы в конце концов были вынуждены, — разумеется, с согласия Эвелингов, которые из-за чрезвычайной дальности расстояния приезжают лишь изредка, — поручить могилу попечению кладбищенского сторожа».

По старым местам

В мае этого года{82} я был в Англии; исполнив свои агитаторские обязанности, я, прежде чем вернуться обратно в Германию, решил предпринять поездку по различным частям Лондона; мне хотелось побывать во всех тех местах, где некогда жили мы, изгнанники, и особенно хотелось разыскать те квартиры, в которых обитала семья Маркса.

Было 8 июня, когда мы (я, Элеонора Маркс-Эвелинг и ее муж) прибыли в Сиднем, чтобы отсюда уже железной дорогой, дрожками и омнибусом направиться на угол Тотнем-корт-род, вблизи Сохо-сквера. Мы методически приступили к работе — к «раскопкам» Лондона политических изгнанников, живших там с конца сороковых годов до пятидесятых и шестидесятых годов включительно...

Итак, мы находились на улице Тотнем-корт, в самом близком расстоянии от Сохо-сквера и Лестер-сквера, где собирались группами немецкие и французские изгнанники, соединенные общим чувством одиночества.

Сначала мы направились в Сохо-сквер; ничто не изменилось: те же дома, та же копоть на домах, иногда даже те же самые имена на вывесках... Как будто сон: юность встала предо мною; 40—46 лет исчезли, как туманное облако, гонимое ветром; я — двадцатипятилетний изгнанник —- иду по скверу, по знакомым поперечным улицам, направляюсь к Олд-Комптон-стрит, где еще стоит старый модл-лоджинг-хаус, в котором много-много лет тому назад так весело жилось.

Не прошмыгнул ли здесь Красный Вольф? Не стоит ли там Конрад Шрамм? Всё, всё так, как будто бы только вчера я был здесь. Удивительно: в Лондоне — в этом океане домов — есть улицы и кварталы, которых не тронули клокочущие волны всеразрушающего времени...

Дальше, дальше!.. Здесь Дин-стрит, где жил Маркс. Мы еще не сворачивали. Сначала на Чёрч-стрит. Ничто не изменилось — вот церковь, вот непременный кабачок против церкви, тоже не изменился... Вот трехэтажные серовато-черные дома с двумя окнами по фасаду; они тоже не изменились. Вот № 14, в котором я жил восемь лет, — не изменился и он.

Назад... Теперь завернем за угол: это Маклсфилд-стрит. Но где же № 6? Здесь должен был стоять дом... Напрасно мы ищем дом, в котором обитал Энгельс в начале своей изгнаннической жизни до тех пор, пока он не был послан старым отцом в Манчестер по торговым делам: новая улица поглотила этот дом...

Дальше! Теперь к Дин-стрит, на поиски дома, в котором жил долгое время Маркс со своей семьей. Я уже прежде искал его как-то, но не мог точно установить, где он; Энгельс потом сказал мне, что номера домов были изменены. Там каждый дом похож на соседний, как две капли воды, а времени для более тщательных поисков во время прежних моих посещений Лондона у меня никогда не хватало. Ленхен, с которой я незадолго до ее смерти говорил об этом, тоже не могла с точностью указать дом. А Тусси, которой был всего год, когда последовало переселение из Дин-стрит в Кентиш-Таун, разумеется, тоже не могла вспомнить.

Нужно было при поисках придерживаться определенного метода. Улица изменилась очень мало. Среди домов на правой стороне стояло несколько зданий, с внешней стороны совершенно похожих друг на друга, — между ними и колебался наш выбор. Единственно прочный признак, который у меня был, — это театр, расположенный напротив. Этот театр, в то время частный, был с тех пор перестроен. Теперь он гораздо больше и шире, и мне неизвестно было, в какую сторону он был увеличен — вправо или влево. Таким образом, единственно прочная позиция, которой я обладал, была несколько сдвинута. Наконец, я добился того, что выбирать осталось только между двумя домами. Оглядеть их снаружи было недостаточно — я должен был проникнуть внутрь. Двери одного из домов были открыты, я вошел; лестница показалась мне знакомой; вся постройка, насколько я мог ее видеть с порога, также соответствовала моим воспоминаниям. Но большинство лондонских домов построено как бы по фабричному способу; они очень шаблонны и лишены всякой индивидуальности и своеобразия. Я поднялся на первый этаж и не мог ориентироваться — все казалось мне чуждым.

Между тем дочь Маркса с мужем производили дальнейшие наблюдения на улице. Я сообщил им сомнительный результат своих исследований.

Итак, в соседний дом! На нем стоит № 28, Не обманывает ли меня моя память? Тот же номер стоял, кажется, и на доме Маркса. Да! Я вдруг сразу вспомнил, что в начале своего пребывания в Лондоне я запомнил этот номер при помощи простого приема: я отметил его себе, как удвоенный номер моего собственного дома. Энгельс, вероятно, ошибся, сказав, будто номера изменены. Или, быть может, он высказал только пред-положение? Мы позвонили. Молодая женщина открыла нам входную дверь. Мы спросили ее, помнит ли она имена прежних квартирантов и владельца дома.

— Да, но только за последние девять лет.

— Позволите ли вы войти и осмотреть дом?

— Конечно!

И она сама проводила меня наверх.

Лестница была та же. Вся постройка тоже. И чем дальше я шел, тем более знакомым становилось мне все кругом. Лестница в заднюю комнату — все подходило!

К сожалению, комнаты второго этажа, в котором жил Маркс, были заперты. Но, поскольку я мог видеть, все подходило самым точным образом; постепенно сомнения исчезали — и у меня появилась уверенность: здесь жил Маркс! Когда я спустился, я крикнул:

— Нашел! Здесь! Да, здесь!

Это — тот дом, где я бывал тысячи и тысячи раз, где Маркс, измученный, издерганный нуждой изгнаннической жизни и ненавистью врагов, которые не останавливались ни перед какой клеветой, писал «Восемнадцатое брюмера», «Господина Фогта», свои статьи в «New-York Daily Tribune» и где он подготовил исполинскую предварительную работу для «Капитала»...

Мы можем уже покинуть дом на Дин-стрит; я напомню только, что Маркс, прибыв в конце 1849 года в Лондон, поселился сначала в Камберуэлл. Здесь ему пришлось пережить несколько неприятностей: был объявлен несостоятельным владелец дома, и, согласно английскому закону, кредиторы удержали в качестве залога обстановку жильцов. В мае 1850 года, приблизительно ко времени моего приезда в Лондон, семья Маркса, после короткого пребывания в одном семейном отеле на Лестерсквере, переехала в дом на Дин-стрит; здесь она прожила около семи лет, вплоть до своего переселения в Кентиш-Таун; последний находился в северной части Лондона, тогда еще носившей несколько деревенский характер»

Нам нечего было больше делать на Дин-стоит, и мы возвратились на угол Тотнем-корт-род. Там мы сели в омнибус, идущий по направлению к Кентиш-Таун.

Но Тотнем-корт-род изменилась очень мало; характер улицы был тот же, что и раньше; часто встречались те же самые лавки и торговые дома; стоящая по левой стороне капелла осталась неизменной; только кладбище было теперь закрыто. На этом кладбище был погребен бедный Муш и, как мне кажется, двое других детей Маркса, умерших в раннем возрасте.

Мы приближались к Кентиш-Тау ну... Вот как будто бы знакомая таверна. И верно — это старый «Ред-Кэп» («Красная шапочка»). Мы слезли с омнибуса и уже пешком повернули за угол, на улицу Молден-род. Я чувствую себя здесь, как дома; но еще минута, и опять новые улицы, которых не было, когда я покидал Лондон. Где раньше было поле, там теперь высятся дома. Неожиданно Тусси поднимает руку и указывает на относительно большой для лондонского предместья дом. «Вот он!» — восклицает она.

Действительно, это он — дом, или вернее, коттедж, на улице Граф-тен-террес; здесь жил Маркс. Вот маленький балкон, с которого жена Маркса, выздоравливавшая после тяжелой оспы, перекликалась со своими тремя дочурками, которые во время болезни матери жили у меня; сначала, ослабевшая, она могла лишь шептать, но как зато сияло ее лицо, когда я приводил к балкону детей! На коттедже был в то время номер 9{83}, теперь это номер 46. Недалеко оттуда — номер 41 по Мейтленд-парк-род. В этом доме умер Карл Маркс, сюда он переселился в 1872 или 1873 году — старая квартира оказалась слишком большой, ибо в семье уже не было двух старших дочерей, вышедших к тому времени замуж{84}.

Молча направились мы на Хэмпстедские холмы. Здесь многое изменилось, но все-таки прежний характер местности еще не совсем исчез. Мы отыскали старые места. После утомительной поездки нужно было подкрепиться. Мы зашли позавтракать в знакомую таверну «Джек Строу». Сколько раз мы бывали здесь в те годы! Вот в этой самой комнате, в которой мы теперь сидим, я десятки раз сидел вместе с Марксом, г-жой Маркс, детьми, Ленхен и другими. Давно это было...

Из книги: W. Liebknecht. «Karl Marx zum Gedächtniss» (В. Либкнехт. «Памяти Карла Маркса»), Нюрнберг, 1896

Перевод с немецкого.

Поль Лафарг: Воспоминания о Марксе

Поль Лафарг (1842–1911 гг.) — выдающийся деятель французского и международного рабочего движения, талантливый публицист, один из первых последователей научного коммунизма во Франции, близкий друг и соратник К. Маркса и Ф. Энгельса.

В течение многих лет П. Лафарг был хорошо знаком с К. Марксом и его семьей. В апреле 1868 г. Лафарг женился на второй дочери Маркса — Лауре.

В ярких и живо написанных воспоминаниях Лафарг рассказывает о К. Марксе — великом мыслителе, революционере и замечательном, скромном и жизнелюбивом человеке.

1

Он человек был, человек во всем, Ему подобных мне уже не встретить.

Шекспир. «Гамлет».

В первый раз увидал я Карла Маркса в феврале 1865 года. 28 сентября 1864 года в Лондоне на собрании в Сент-Мартинс Холле был основан I Интернационал. В феврале 1865 года я приехал из Парижа в Лондон, чтобы сообщить Марксу сведения об успехах, достигнутых там молодой организацией. Г-н Толен — ныне сенатор буржуазной республики — дал мне рекомендательное письмо.

Мне было тогда 24 года; всю свою жизнь я не забуду того впечатления, которое произвела на меня эта первая встреча. Маркс тогда прихварывал и работал над первым томом «Капитала», который вышел только два года спустя, в 1867 году. Он опасался, что ему не придется довести до конца свою работу, и с удовольствием принимал молодых людей. Он говорил: «Я должен подготовлять людей, которые после меня будут продолжать коммунистическую пропаганду».

Карл Маркс — это один из редких людей, которые могли стоять на передовых позициях одновременно и в науке и в общественной деятельности; и то и другое так нераздельно слилось в нем, что его невозможно понять, не рассматривая одновременно и как ученого и как социалистического борца.

Маркс держался взгляда, что ни при каком научном исследовании не следует смущаться теми выводами, к которым оно может привести, и в то же время считал, что ученый, если он не хочет сам снизить свой уровень, никогда не должен прерывать своего активного участия в общественной жизни и не должен сидеть вечно взаперти в своем кабинете или в своей лаборатории, вроде крысы, забравшейся в сыр, не вмешиваясь в жизнь, в общественную и политическую борьбу своих современников.

«Наука совсем не эгоистическое удовольствие, — говорил Маркс, — и те счастливцы, которые могут посвятить себя научным задачам, сами первые должны отдавать свои знания на службу человечеству». «Работать для человечества» было одним из его любимых выражений.

К коммунистическим убеждениям Маркс пришел не путем сентиментальных размышлений, хотя он и глубоко сочувствовал страданиям рабочего класса, а путем изучения истории и политической экономии. Он утверждал, что всякий беспристрастный ум, свободный от влияния капиталистических интересов и не ослепленный классовыми предрассудками, непременно должен прийти к тем же выводам.

Но если Маркс без предвзятого мнения изучал экономическое и политическое развитие человеческого общества, то писал он только с определенным намерением распространять результаты своих исследований и с твердым, определенным решением дать научную основу социалистическому движению, которое до него блуждало в утопическом тумане. Он выступал публично с одной лишь целью: способствовать торжеству дела рабочего класса, историческая задача которого, как только этот класс возьмет в свои руки политическое и экономическое руководство обществом, — создать коммунизм.

В своей деятельности Маркс не ограничивался страной, в которой он родился. «Я гражданин мира, — говорил он, — и действую там, где нахожусь». И действительно, во всех странах, куда забрасывали его события и политические преследования, — во Франции, Бельгии, Англии — он принимал выдающееся участие в революционных движениях, которые там развивались.

Но не в качестве неутомимого и несравненного социалистического агитатора, а как ученый предстал он впервые предо мной в той рабочей комнате на Мейтленд-парк-род, куда со всех сторон цивилизованного мира стекались партийные товарищи для того, чтобы узнать по разным вопросам мнение мастера социалистической мысли. Это историческая комната, и надо ее знать, если хочешь понять интимную сторону духовной жизни Маркса.

Она помещалась во втором этаже, и широкое окно, через которое в комнату попадала масса света, выходило в парк. У стен, по обе стороны камина и напротив окна, стояли книжные шкафы, которые были полны книгами и до самого потолка загружены свертками газет и рукописей. Против камина и с одной стороны окна стояли два стола, заваленные бумагами, книгами и газетами; посреди комнаты, где было много света, стояли очень простой и небольшой рабочий стол (три фута в длину, два фута в ширину) и деревянное кресло. Между креслом и книжным шкафом напротив окна стоял кожаный диван, на который Маркс время от времени ложился, чтобы отдохнуть. Книги лежали и на камине; тут же были сигары, спички, коробки с табаком, пресс-папье, фотографии его дочерей, его жены, Вильгельма Вольфа и Фридриха Энгельса.

Маркс очень много курил.

— «Капитал» не вернет мне даже того, что стоили мне сигары, которые я выкурил, работая над ним, — как-то сказал он мне.

Но в еще большем количестве истреблял он спички; он так часто забывал о своей трубке или о сигаре и ему так часто приходилось их зажигать, что коробки спичек опустошались с невероятной быстротой.

Маркс никому не позволял приводить в порядок, или, вернее, в беспорядок, свои книги и бумаги. Они только с виду были в беспорядке: все было, собственно говоря, на своем определенном месте, и он, не ища, немедленно брал книгу или тетрадь, которые ему были нужны. Даже во время беседы он часто останавливался, чтобы показать в книге приведенную цитату или цифру. Он был одно целое со своей рабочей комнатой, находящиеся в ней книги и бумаги повиновались ему так же, как члены его собственного тела.

В расстановке книг Маркс не руководствовался внешней симметрией; книги различных форматов и брошюры стояли тесно друг подле друга; он расставлял книги не по формату, а по их содержанию. Книги для него были духовными инструментами, а не предметами роскоши. «Они — мои рабы, — говорил он, — и должны служить мне, как я хочу». Он не обращал внимания на их формат, переплет, красоту бумаги или печати; он загибал углы, покрывал поля отметками карандашом и подчеркивал строки. Надписей он никаких не делал, но сплошь и рядом он не мог воздержаться от вопросительных и восклицательных знаков, если автор писал ошибочные вещи. Система подчеркивания, которой он пользовался, позволяла ему очень легко находить в книге нужное место. У него была привычка после продолжительных перерывов перечитывать свои записные тетради и отмеченные в книгах места для того, чтобы закрепить их в своей памяти, которая отличалась исключительной остротой и точностью. Он изощрял ее с юных лет, выучивая, по совету Гегеля, наизусть стихи на незнакомом ему языке.

Гейне и Гёте, которых Маркс в разговоре часто цитировал, он знал наизусть. Он постоянно читал поэтов, выбирая их из всей европейской литературы. Ежегодно перечитывал он Эсхила в греческом оригинале; его и Шекспира он любил как двух величайших драматических гениев, которых породило человечество.

Шекспира, которого он особенно любил, он изучал специально. Он знал его самых незначительных персонажей. В семье Маркса господствовал настоящий культ великого английского драматурга. Три дочери Маркса знали его наизусть. Когда после 1848 года Маркс задумал усовершенствоваться в английском языке, на котором он еще раньше умел читать, он стал собирать и приводить в систему все своеобразные шекспировские выражения; он внимательно изучал и часть полемических произведений Уильяма Коббета, которого он очень высоко ценил. Данте и Бёрнс были его любимейшими поэтами. Ему доставляло большое удовольствие, когда его дочери читали вслух сатиры или пели романсы шотландского поэта Бёрнса.

Неутомимый труженик и великий ученый Кювье устроил в Парижском музее, в котором был директором, несколько рабочих комнат для своих личных занятий. Каждая комната предназначалась для особого рода работы; в каждой находились необходимые для этого книги, инструменты, анатомические препараты и т. п. Уставши от одного рода занятий, Кювье переходил в соседнюю комнату и принимался за другое дело; в том и состоял его отдых.

Маркс был такой же неутомимый труженик, но у него не было средств устраивать себе несколько рабочих кабинетов, как у Кювье. Отдыхом ему служило только шаганье взад и вперед по комнате: от дверей до окна была вытоптана на ковре полоска, которая резко выделялась, точно тропинка на лугу.

По временам Маркс ложился на диван и читал романы, причем иногда начинал сразу несколько книг, читая их попеременно. Подобно Дарвину, он был большим любителем романов. Маркс любил преимущественно романы XVIII столетия и особенно Филдинга; из позднейших писателей ему больше всего нравились Поль де Кок, Чарлз Левер, Александр Дюма-отец и Вальтер Скотт, роман которого «Пуритане» («Old Mortality») он считал образцовым произведением. Он проявлял особенный интерес к рассказам, богатым приключениями и юмористическим элементом.

Выше всех романистов он ставил Сервантеса и Бальзака; в «Дон Кихоте» он видел эпос вымиравшего рыцарства, добродетели которого в только что народившемся мире буржуазии стали чудачествами и вызывали насмешки. Бальзака он ставил так высоко, что собирался написать исследование о его крупнейшем произведении «Человеческая комедия», как только окончит свое сочинение по политической экономии. Бальзак был не только историком общества своего времени, но также творчески предвосхитил те фигуры, которые при Луи-Филиппе находились еще в зародышевом состоянии и только после смерти Бальзака, при Наполеоне III, достигли полного развития.

Маркс читал на всех европейских языках, а на трех — немецком, французском и английском — и писал так, что восхищал людей, знающих эти языки; он любил повторять фразу: «Иностранный язык есть оружие в жизненной борьбе».

Маркс обладал огромным лингвистическим талантом, который унаследовали также его дочери. Когда Марксу было уже 50 лет, он принялся за изучение русского языка и, несмотря на трудность этого, языка, овладел им через какие-нибудь полгода настолько, что мог с удовольствием читать русских поэтов и прозаиков, из которых особенно ценил Пушкина, Гоголя и Щедрина. За изучение русского языка он принялся, чтобы иметь возможность читать официальные документы, опубликование которых в силу содержащихся в них ужасных разоблачений правительство запрещало. Преданные друзья доставляли их Марксу, и последний является, несомненно, единственным западноевропейским экономистом, который имел возможность ознакомиться с ними{92}.

Наряду с поэтами и романистами у Маркса было еще замечательное средство для умственного отдыха — математика, к которой он питал особое пристрастие. Алгебра служила ему даже нравственным утешением: он прибегал к ней в самые мучительные минуты своей беспокойной жизни. Во время последней болезни жены он не мог продолжать обычных научных занятий; и в этом тяжелом состоянии он мог сколько-нибудь успокоиться, только погружаясь в математику. В это время — время душевных страданий — он написал работу по исчислению бесконечно малых величин, которая, по отзывам читавших ее специалистов, имеет большое научное значение. В высшей математике он находил диалектическое движение в его наиболее логичной и в то же время простейшей форме. Он считал также, что наука только тогда достигает совершенства, когда ей удается пользоваться математикой.

Собственная библиотека Маркса, которую он тщательно собирал за долгое время своей исследовательской работы, в течение всей своей жизни, и которая содержала более тысячи томов, была для него недостаточна, и он в течение многих лет был усердным посетителем Британского музея, книгохранилище которого он ценил очень высоко.

Даже противники Маркса вынуждены были признать его обширные и глубокие познания не только по его специальности — политической экономии, но также и по истории, философии и по литературе всех стран.

Хотя спать Маркс ложился всегда очень поздно, но между восемью и девятью часами утра всегда бывал уже на ногах, пил черный кофе, читая газеты, и шел затем в свою рабочую комнату, где и работал до двух или до трех часов ночи. Он делал перерывы только для еды и вечером, чтобы прогуляться в Хэмпстед-Хис, если позволяла погода; днем час или два он спал на своем диване. В молодости у Маркса было обыкновение просиживать за работой целые ночи.

Работа стала страстью Маркса; она поглощала его настолько, что за ней он часто забывал о еде. Нередко приходилось звать его к обеду по нескольку раз, пока он спускался, наконец, в столовую; и едва лишь он съедал последний кусок, как снова уже шел в свою комнату.

Ел он очень мало и прямо-таки страдал отсутствием аппетита; он пытался с этим бороться, употребляя в пищу острые и соленые кушанья — ветчину, копченую рыбу, икру и маринады. Желудок должен был расплачиваться за колоссальную работу мозга.

Весь свой организм приносил он в жертву своему мозгу: мышление было для Маркса высшим наслаждением. Мне приходилось часто слышать, как он повторял слова Гегеля, своего учителя философии в годы юности: «Даже преступная мысль злодея величественнее и возвышеннее всех чудес неба».

Организм Маркса должен был быть очень крепким, чтобы выносить такой необычный образ жизни и такую изнуряющую умственную работу. И действительно, он был человеком крепкого сложения, роста выше среднего, широкоплечим, с хорошо развитой грудью, он был пропорционально сложен; пожалуй, только туловище было несколько длиннее, чем следует, по сравнению с ногами, как это часто встречается у евреев. Если бы в молодости он много занимался гимнастикой, то стал бы очень сильным человеком. Единственное физическое упражнение, которым он занимался регулярно, была ходьба; целыми часами, беседуя и куря, он мог шагать или взбираться на холмы, не чувствуя ни малейшей усталости.

Можно даже сказать, что в своем кабинете он работал на ходу; он присаживался лишь на короткие промежутки времени, чтобы записать то, что он обдумал во время ходьбы. Он очень любил беседовать расхаживая и лишь время от времени останавливался, когда беседа бывала особенно оживленной или разговор становился серьезным.

В продолжение многих лет я сопровождал его на вечерних прогулках в Хэмпстед-Хис; во время этих прогулок по лугам получил я от него свое экономическое воспитание. Может быть, даже сам того не замечая, он излагал мне, шаг за шагом, содержание всего первого тома «Капитала», по мере того как он его тогда писал.

Всякий раз, возвратившись домой, я записывал, как мог, только что услышанное; сначала мне было очень трудно следовать за глубоким и сложным ходом мысли Маркса. К сожалению, я потерял эти драгоценные заметки. После Парижской Коммуны мои бумаги в Париже и в Бордо подверглись со стороны полиции полному разграблению.

Больше всего жалею я об утрате заметок, которые я сделал в тот вечер, когда Маркс изложил мне свою гениальную теорию развития человеческого общества с тем богатством доказательств и соображений, которое было свойственно только ему. Как будто завеса разорвалась перед моими глазами: в первый раз я ясно почувствовал логику всемирной истории и мог свести столь противоречивые по видимости явления развития общества и идей к их общим материальным причинам. Я был этим прямо-таки ошеломлен, и впечатление это сохранилось у меня в течение долгих лет.

Точно такое же действие произвело это на мадридских социалистов{93}, когда я, при всей недостаточности моих средств, изложил им эту теорию, величайшую из теорий, созданных Марксом, и, безусловно, одну из величайших теорий вообще, до каких только доходил когда-либо человеческий ум.

Мозг Маркса был вооружен невероятным множеством фактов из области истории и естествознания, а также философских теорий, и он превосходно умел пользоваться всей массой знаний и наблюдений, накопленных в продолжение долгой умственной работы. Маркса можно было спрашивать когда угодно и о чем угодно, и неизменно получался самый обстоятельный ответ, какого только можно было желать, и всегда он сопровождался философскими соображениями обобщающего характера. Мозг его был подобен военному кораблю, стоящему в гавани под парами: он был всегда готов отплыть в любом направлении мышления.

Несомненно, «Капитал» обнаруживает перед нами ум изумительной силы и громадных знаний; но для меня, как и для всех, кто близко знал Маркса, ни «Капитал», ни какое-либо другое из его сочинений не показывает всего величия его гения и его знаний. Он был гораздо выше своих произведений.

Мне привелось работать с Марксом; я был просто писцом, которому он диктовал. Но мне при этом представлялась возможность наблюдать его манеру мыслить и писать. Работа шла у него легко и в то же время трудно: легко, потому что для любой темы немедленно же появлялась перед его духовным взором вся полнота относящихся к ней фактов и соображений; но как раз вследствие этой полноты исчерпывающее изложение его идей было трудным делом и требовало продолжительного времени…

Маркс постигал суть вещи. Он видел не только поверхность, он проникал вовнутрь, он исследовал составные части в их взаимном действии и в их взаимном противодействии. Он выделял каждую из этих частей и прослеживал историю ее развития. Затем от вещи он переходил к окружающей ее среде и наблюдал действие последней на первую и обратно. Он возвращался опять к возникновению объекта, к его изменениям, эволюциям и революциям, которые этот последний проделывал, и доходил, наконец, до самых отдаленных его действий. Он видел перед собой не отдельную вещь самое по себе, вне связи с окружающей ее средой, но весь сложный, находящийся в постоянном движении мир.

И Маркс хотел изобразить всю жизнь этого мира в его столь разнообразных и непрерывно меняющихся действиях и противодействиях. Беллетристы школы Флобера и Гонкуров жалуются: как трудно точно передать то, что видишь. А ведь то, что они хотят изобразить, это только поверхность, только воспринятое ими впечатление. Их литературная работа — детская игра по сравнению с работой Маркса. Требовалась необычайная сила мысли, чтобы так глубоко понять действительность, и требовалось не менее редкое искусство, чтобы передать то, что он видел и хотел сказать.

Никогда он не был доволен своей работой, всегда он впоследствии делал в ней изменения и постоянно находил, что изложение не достигает той высоты, до которой доходит его мысль.

Маркс совмещал в себе оба качества, необходимые для гениального мыслителя. Он мастерски разлагал предмет на его составные части и затем восстанавливал его со всеми его деталями и различными формами развития и открывал внутреннюю их зависимость. Его доказательства не были абстракциями, как утверждали экономисты, неспособные мыслить; его метод был не метод геометрии, которая, черпая свои определения из окружающего мира, при построении выводов совершенно отрешается от реальной почвы. В «Капитале» мы находим не отдельные определения, не отдельные формулы, а ряд в высшей степени тонких анализов действительности, передающих самые легкие оттенки и малейшие различия.

Маркс начинает с утверждения очевидного факта, что богатство общества, в котором господствует капиталистический способ производства, заключается в огромной массе товаров; товар — нечто конкретное, не какая-нибудь математическая абстракция — есть, таким образом, элемент, первичная клеточка капиталистического богатства. Маркс берется за этот товар; он перевертывает его во все стороны, выворачивает даже наизнанку и раскрывает одну за другой его тайны, о существовании которых представители официальной экономической науки даже не подозревали и которые, однако, многочисленнее и глубже, чем все таинства католической религии. Всесторонне исследовав вопрос о товаре, он рассматривает отношение одного товара к другому в обмене и затем переходит к производству товаров и к историческим условиям развития их производства. Рассматривая формы существования товара, Маркс показывает, как одна из них переходит в другую, как необходимым образом одна производит из себя другую. Логический ход развития явлений представлен так искусно и с таким совершенством, что может, пожалуй, показаться простым измышлением самого Маркса, и, тем не менее, все это почерпнуто им лишь из действительности, все это представляет действительную диалектику товара.

Маркс работал всегда с величайшей добросовестностью; любой факт, любая цифра, приводимые им, подтверждались ссылкой на самые выдающиеся авторитеты. Он не довольствовался сообщениями из вторых рук; он сам всегда добирался до первоисточника, какие бы трудности это ни представляло; даже ради второстепенного факта он спешил в Британский музей, чтобы в библиотеке музея проверить этот факт. Оппоненты никогда не были в состоянии изобличить Маркса в опрометчивости, указать, что его доказательства построены на фактах, не выдерживающих строгой критики.

Следуя этой привычке обращаться непосредственно к первоисточникам, он часто читал малоизвестных писателей, цитаты из которых встречаются у него одного. Подобных цитат в «Капитале» так много, что можно было бы, пожалуй, заподозрить, не приводил ли он их намеренно, чтобы похвастать своей начитанностью. Маркс, однако, имел в виду отнюдь не такую цель. «Я творю суд истории и воздаю каждому по его заслугам», — говорил он и считал своим долгом назвать имя каждого писателя, который впервые высказал ту или другую мысль или выразил ее наиболее определенно, как бы незначителен или малоизвестен ни был этот писатель.

Литературная совесть Маркса была столь же строга, как и его научная совесть. Он не только никогда не ссылался на факт, в котором не был вполне уверен, но даже не позволял себе говорить о предмете, которого он предварительно не изучил основательно. Он не публиковал ничего до тех пор, пока не добивался тщательной обработкой и неоднократными переделками соответствующей формы. Ему была невыносима мысль появиться перед публикой с вещью, не доработанной до конца.

Показывать свои рукописи, пока в них не закончено все до последней запятой, было для него чистым мучением. Так сильно было в нем это чувство, что однажды он сказал, что лучше сожжет свои рукописи, чем оставит их неоконченными.

Вряд ли читатель его произведений представляет себе все трудности, которые вытекали из его метода исследования. Так, чтобы написать в «Капитале» около двадцати страниц об английском рабочем законодательстве, он должен был проштудировать целую библиотеку Синих книг, содержащих доклады следственных комиссий и фабричных инспекторов Англии и Шотландии; он прочитал их от начала до конца, как можно судить по многочисленным пометкам карандашом, встречающимся в них. Эти доклады он считал важнейшими и значительнейшими документами для изучения капиталистического способа производства и был такого высокого мнения о людях, которым поручено было их составление, что сомневался, удастся ли другим нациям Европы «найти таких же компетентных, беспристрастных и решительных людей, как английские фабричные инспектора». Эту богатую дань их заслугам он воздает в предисловии к «Капиталу».

И этот обильный фактический материал Маркс почерпнул из тех самых Синих книг, которые многие члены обеих палат парламента, получавшие эти книги, употребляли только как мишень для стрельбы из пистолета, измеряя по числу страниц, пробитых пулей, силу удара оружия. Другие члены парламента продавали Синие книги на вес, и это было самое разумное, что они могли сделать: это-то и дало возможность Марксу дешево купить их у букиниста, к которому он заходил время от времени просматривать книги и старые документы. Профессор Бизли заявил, что Маркс максимально использовал для науки Синие книги и, пожалуй, даже впервые познакомил с ними мир. Профессор Бизли, однако, не знал, что еще до 1845 года Энгельс почерпнул из Синих книг много документов, которые он использовал в своей книге о положении рабочего класса в Англии{94}.

2

Надо было видеть Маркса дома, в кругу семьи, когда он откладывал в сторону книги и тетради, или по воскресеньям вечером в компании друзей, чтобы разглядеть за обликом строгого ученого сердце этого человека и полюбить его. В эти моменты он бывал самым приятным собеседником — остроумным, полным юмора, умевшим смеяться от всей души. Всякий раз, когда кто-нибудь вставлял в разговор острое словцо или ловко парирующий ответ, черные глаза Маркса под нависшими густыми бровями искрились от веселости и насмешливой иронии.

Маркс был нежным, кротким, снисходительным отцом. «Дети должны воспитывать своих родителей», — бывало говорил он. Не было и тени отцовской власти в его отношении к дочерям, которые были необыкновенно к нему привязаны. Он никогда ничего им не приказывал; если же хотел чего-нибудь от них, он их просил как об одолжении или уговаривал отказаться от того, что ему было нежелательно. И тем не менее редкому отцу удавалось добиться большего послушания. В глазах дочерей он был другом, и они обходились с ним, как с товарищем. Они называли его не отец, а «Мавр», — так в шутку прозвали Маркса за смуглый цвет лица и за черные, как смоль, волосы и бороду. А члены Союза коммунистов{95} еще до 1848 года величали его «отец Маркс», хотя в то время ему не было еще и 30 лет…

Маркс проводил иногда целые часы в играх со своими детьми. Последние и до сих пор вспоминают о морских сражениях и пожарах целых флотилий бумажных корабликов, которые он сам для них сооружал, пускал в большом тазу с водой и затем поджигал к величайшей радости ребят.

По воскресеньям дочери не позволяли ему работать: он на весь день был в их распоряжении. Если погода была хорошая, все семейство предпринимало большую прогулку за город; по дороге заходили в простую таверну выпить имбирного пива и закусить хлебом с сыром. Когда дочери были еще маленькими, Маркс, чтобы укоротить длинный путь, рассказывал чудесные волшебные сказки, тянувшиеся без конца, — сам по дороге сочиняя их, растягивая или, наоборот, ускоряя события, смотря по длине оставшегося пути, и малыши, заслушавшись его, забывали о своей усталости.

У Маркса была бесподобная поэтическая фантазия. Его первыми литературными опытами были стихи. Жена Маркса бережно хранила юношеские стихотворения своего мужа, но никому их не показывала. Родители Маркса мечтали для сына о литературной или профессорской карьере; по их мнению, он унизил себя тем, что отдался социалистической агитации и избрал своим предметом политическую экономию, к которой в тогдашней Германии относились еще с пренебрежением.

Маркс обещал своим дочерям написать драму, сюжетом которой должна была служить история Гракхов. К сожалению, он не мог исполнить этого данного им обещания; а интересно было бы посмотреть, как тот, кого называли «рыцарем классовой борьбы», разработал бы этот трагичный и вместе величественный эпизод из истории борьбы классов древнего мира. У Маркса было множество планов, которые остались неосуществленными. Он намеревался, между прочим, написать логику и историю философии, — последняя была его любимым занятием в юношеские годы. Сто лет надо было ему прожить, чтобы привести в исполнение свои литературные планы — одарить мир частью тех сокровищ, которые хранились в его голове!

Жена Маркса в течение всей его жизни была ему другом в самом настоящем и полном смысле этого слова. Оба знали друг друга еще с детства и выросли вместе. Марксу было не больше 17 лет, когда они обручились. Молодым людям пришлось ждать семь лет, пока они, в 1843 году, обвенчались и с тех пор не разлучались уже ни разу. Жена Маркса скончалась, немного опередив мужа. Никто и никогда, пожалуй, не был в такой степени проникнут идеей равенства, как жена Маркса, хотя она родилась и получила воспитание в аристократической немецкой семье. Различий по общественному положению для нее не существовало. Пролетариев в будничной рабочей одежде она приглашала садиться в ее доме за ее стол с такой любезностью и предупредительностью, как будто это были князья или принцы. Многим рабочим всевозможных национальностей привелось самим испытать ее гостеприимство и радушие, и, я уверен, ни один из них даже не заподозрил, что эта женщина, с ее безыскусственной, искренней сердечностью в обращении, происходит по женской линии из рода герцогов Аргайлских, что ее брат был министром прусского короля. Она бросила все, чтобы следовать за своим Карлом, и никогда, даже в дни самой жестокой нужды, не раскаивалась в том, что сделала.

У нее был светлый, блестящий ум. Ее письма к друзьям, очевидно без всякого усилия с ее стороны, сами собой выливавшиеся из-под пера, представляют действительно мастерские произведения живого и оригинального ума. Получить от жены Маркса письмо было праздником. Иоганн Филипп Беккер опубликовал часть ее писем. Неумолимый сатирик Гейне побаивался иронии Маркса и очень высоко ценил острый и тонкий ум его жены. Во время пребывания четы Маркс в Париже он был их постоянным гостем. Сам Маркс был настолько высокого мнения об уме и критических способностях своей жены, что (как я слышал от него в 1866 г.) давал ей на прочтение все свои рукописи и придавал большую цену ее суждениям. Она же переписывала его рукописи для печати.

У супругов Маркс было много детей. Трое из них умерли в самом раннем возрасте во время невзгод, которые пришлось испытать семье после революции 1848 года, когда они эмигрировали в Лондон и поселились там в двух маленьких комнатах на Дин-стрит, около Сохо-сквера. Из детей я знал только трех дочерей. Когда в 1865 году я познакомился с Марксом, младшая (Элеонора) была чудным ребенком, с замашками мальчика. Маркс уверял, что жена его ошиблась, произведя ее на свет девочкой. Две другие дочери представляли собой удивительный образчик совершенных противоположностей во всех отношениях. Старшая (впоследствии жена Лонге), подобно отцу, имела смуглый здоровый цвет лица и волосы цвета воронова крыла; другая — средняя (впоследствии жена Лафарга) — походила на мать: это была румяная блондинка с пышными кудрявыми волосами, которые отливали золотом, как будто в них постоянно светилось заходящее солнце.

К семейству Маркса, кроме вышеупомянутых, нужно причислить еще одного члена, игравшего в нем немаловажную роль, — Ленхен Демут. Родом из крестьянской семьи, она совсем еще молоденькой, почти ребенком, попала к Женни Маркс в качестве прислуги задолго до ее замужества. Ленхен не оставила Женни Маркс и после ее выхода замуж; она так сильно привязалась к семейству Маркса, что совершенно забыла о самой себе. Она сопровождала супругов во всех их поездках и разделяла с ними их изгнание.

Это был поистине добрый гений дома; она умела найтись в самую трудную минуту. Благодаря ее распорядительности, бережливости и ловкости семья никогда не испытывала острой нужды, по крайней мере, в самом необходимом. Ленхен все умела делать: стряпала, смотрела за хозяйством, одевала детей, кроила платья и шила их вместе с женой Маркса. В доме, находившемся на ее попечении, она была одновременно и хозяйкой и мажордомом.

Дети любили ее, как мать, и в их глазах она пользовалась родительским авторитетом, потому, конечно, что относилась к ним с чисто материнской привязанностью. Женни Маркс видела в ней свою близкую подругу, и сам Карл Маркс был к ней расположен очень дружески; он любил играть с ней в шахматы, причем она нередко его обыгрывала.

Привязанность Ленхен к семье Маркса была слепая: —.  что бы кто из них ни сделал, все в ее глазах было прекрасно и не могло быть иным. Всякий, высказывавший осуждение Марксу, казалось, осуждал ее самое. Ко всем, кто пользовался сердечным расположением семьи, она относилась по-матерински, с чувством покровительственной нежности. Она как бы усыновила всех их — всю семью. Ленхен пережила Маркса и его жену; ту заботливость и привязанность, которые она дарила семье Маркса, она перенесла затем в дом Энгельса, с которым познакомилась еще в молодые годы.

Впрочем, и Энгельс тоже как бы состоял членом их семьи; дочери Маркса называли его своим вторым отцом, он был alter ego{96} Маркса; долгое время в Германии их имена не разделялись, и на страницах истории они будут навсегда связаны. Маркс и Энгельс осуществили в нашем веке тот идеал дружбы, который изображали древние поэты. С юных лет они развивались вместе и, так сказать, параллельно, делились друг с другом самыми задушевными мыслями и чувствами, принимали участие в одном и том же революционном движении и до тех пор работали совместно, пока могли быть вместе.

Они бы всю жизнь, вероятно, проработали так вдвоем, если бы события не разлучили их почти на целых 20 лет. После поражения революции 1848 года Энгельсу пришлось отправиться в Манчестер, тогда как Маркс должен был остаться в Лондоне.

Несмотря на это, они продолжали жить общей духовной жизнью: они почти ежедневно переписывались по поводу текущих политических событий или по вопросам науки, делились друг с другом собственными научными изысканиями. Как только Энгельсу представилась возможность освободиться от своей работы, он поспешил выбраться из Манчестера и переехал в Лондон, где поселился в десяти минутах ходьбы от своего дорогого Маркса. Начиная с 1870 года и до самой смерти Маркса не проходило дня, чтобы они не виделись, чтобы один из друзей не навестил другого.

Когда Энгельс объявлял о своем приезде, это было торжеством в семье Маркса. В ожидании его шли нескончаемые разговоры о нем, а в самый день приезда Маркс от нетерпения не мог работать. Подкрепляя свои силы табаком, друзья просиживали вместе всю ночь, чтобы досыта наговориться обо всем, что произошло со дня их последнего свидания.

Мнением Энгельса Маркс дорожил больше, чем мнением кого бы то ни было: Энгельс был как раз тем человеком, которого Маркс считал способным быть его сотрудником. Для того чтобы убедить в чем-нибудь Энгельса, чтобы заставить его признать какую-нибудь свою идею, Маркс не жалел никаких трудов. Мне, например, привелось видеть, как он перечитывал заново целые тома, чтобы отыскать факты, которые заставили бы Энгельса переменить мнение по какому-то — теперь не припомню, какому именно — второстепенной важности вопросу из истории политической и религиозной войны альбигойцев{97}. Заставить Энгельса согласиться со своим мнением было праздником для Маркса.

Маркс гордился своим другом. Он с особенным удовольствием раскрывал предо мной все нравственные и умственные достоинства Энгельса; чтобы показать мне его, он даже нарочно ездил со мной в Манчестер.

Маркс приходил в восторг от необыкновенной разносторонности научных познаний Энгельса. Каждая мелочь, касавшаяся друга, беспокоила его.

— Я постоянно дрожу, — говорил мне Маркс, — при мысли, что с ним приключится какое-нибудь несчастье на охоте, когда он скачет по полям во весь опор, беря одно препятствие за другим.

Маркс был хорошим другом так же, как был нежным мужем и отцом; с другой стороны, в своих близких — жене, дочерях, Ленхен и Энгельсе — он нашел людей, вполне достойных любви такого человека, каким был он.

3

Маркс начал свою общественную деятельность одним из вождей радикальной буржуазии, но как только его оппозиция стала более резкой, он оказался покинутым, а когда он стал коммунистом, прежние союзники объявили его своим врагом. Его травили, изгнали из Германии, позорили его и клеветали на него, и, наконец, против него лично и против его трудов составился заговор молчания. Абсолютно игнорировали его «Восемнадцатое брюмера»{98}, работу, доказывающую, что из всех историков и общественных деятелей 1848 года, он один сумел понять причины и предугадать последствия государственного переворота 2 декабря 1851 года. Ни одна буржуазная газета не упомянула об этом произведении, несмотря на то, что оно было написано на злобу дня.

Равным образом замолчали и «Нищету философии» — ответ на «Философию нищеты»{99}, так же как и «К критике политической экономии»{100}. Однако I Интернационал и первый том «Капитала» разбили этот заговор молчания, продолжавшийся почти 15 лет.

Игнорировать Маркса далее стало невозможно. Интернационал рос, и слава его дел наполнила весь мир. Хотя сам Маркс держался в тени, выдвигая вперед других, однако скоро ни для кого уже не было тайной, кто является режиссером.

В Германии была основана социал-демократическая партия, выросшая в силу, за которой Бисмарк ухаживал прежде чем решился обрушить на нее репрессии. Лассальянец Швейцер напечатал ряд статей, которые знакомили рабочую публику с содержанием «Капитала». По предложению И. Ф. Беккера, конгресс Интернационала принял резолюцию, в которой «Капитал» рекомендуется вниманию социалистов всех стран как «библия рабочего класса»{101}.

После восстания 18 марта 1871 года, в котором хотели видеть дело рук Интернационала, и после поражения Коммуны, защиту которой против клеветнического похода буржуазной прессы всех стран взял на себя Генеральный Совет Интернационала, имя Маркса стало всемирно известным.

Маркс был теперь признан крупнейшим теоретиком научного социализма и организатором первого интернационального движения рабочих. «Капитал» стал учебником социалистов всех стран. Все социалистические и рабочие газеты пропагандировали его научные теории, а в Америке во время одной вспыхнувшей в Нью-Йорке крупной забастовки выдержки из «Капитала» распространялись в форме прокламаций для того, чтобы побудить рабочих к стойкости и доказать им справедливость их требований.

«Капитал» был переведен почти на все европейские языки. И каждый раз, когда в Европе или Америке противники теории Маркса делали попытку опровергнуть его положения, марксисты находили ответ, который затыкал им рот. «Капитал» теперь действительно стал тем, чем его назвал конгресс Интернационала, а именно — «библией рабочего класса».

Однако горячее участие, которое принимал Маркс в Интернационале и рабочем движении вообще, отнимало время у его научной деятельности, а смерть жены и старшей дочери, Женни Лонге, отозвалась на этой деятельности прямо роковым образом.

Супругов Маркс тесно связывало чувство глубокой взаимной любви. Маркс любовался и гордился красотой жены. Она своим кротким, мягким нравом облегчала ему жизнь революционного социалиста, беспокойную и неизбежно связанную с лишениями.

Эти лишения свели в могилу Женни Маркс; они же сократили жизнь ее мужа. За время ее долгой мучительной болезни бессонные ночи, душевные волнения, недостаток движения и чистого воздуха утомили Маркса и нравственно и физически. Он вскоре схватил воспаление легких, которое чуть было не свело его в могилу.

Жена Маркса как жила, так и умерла, верная своим убеждениям коммунистки и материалистки. Скончалась она 2 декабря 1881 года. Она не боялась смерти. Почувствовав ее приближение, она сказала мужу: «Карл, силы мои сломлены».

Это были ее последние, внятно произнесенные слова. Она была похоронена 5 декабря на Хайгетском кладбище в отделении для «отверженных» (в неосвященной земле). Следуя правилам, которых она держалась всю жизнь и которые разделял и Маркс, о дне ее погребения не объявляли; только немногие самые близкие друзья проводили умершую на место ее последнего успокоения. Перед тем, как разойтись, Энгельс, старинный друг Карла и Женни, произнес над могилой речь…

Со дня смерти жены жизнь Маркса была рядом физических и нравственных страданий, которые он переносил с твердостью и которые еще обострились, когда год спустя внезапно умерла его старшая дочь Женни Лонге. Он был сломлен и уже не поправился.

Он умер за своим письменным столом 14 марта 1883 года, на шестьдесят шестом году жизни.

В. И. Ленин: Карл Маркс

(краткий биографический очерк с изложением марксизма)[1]

Написано в июле – ноябре 1914 г.

Напечатано с сокращениями в 1915 г. в Энциклопедическом словаре Гранат, издание 7-е, том 28 Подпись: В. Ильин

Предисловие напечатано в 1918 г. в брошюре: Н. Ленин. «Карл Маркс», Москва, изд. «Прибой»

Печатается по рукописи, сверенной с текстом брошюры

Предисловие

Выходящая ныне отдельным оттиском статья о Карле Марксе написана была мной в 1913 (насколько помню) году для словаря Граната. В конце статьи было приложено довольно подробное указание литературы о Марксе, преимущественно иностранной. Это в настоящем издании выпущено. Затем редакция словаря, с своей стороны, по цензурным соображениям выбросила конец статьи о Марксе, посвященный изложению его революционной тактики. К сожалению, я лишен возможности воспроизвести здесь этот конец, ибо черновик остался где-то в моих бумагах в Кракове или в Швейцарии. Помню только, что в этом конце статьи я приводил, между прочим, то место из письма Маркса к Энгельсу от 16. IV. 1856 г., где Маркс писал: «Все дело в Германии будет зависеть от возможности подкрепить пролетарскую революцию своего рода вторым изданием крестьянской войны. Тогда дело будет отлично»[2]. Вот чего не поняли с 1905 года наши меньшевики, докатившиеся теперь до полной измены социализму, до перехода на сторону буржуазии.

Москва, 14. V. 1918.

Н. Ленин

* * *

Маркс Карл родился 5 мая нового стиля 1818 г. в городе Трире (прирейнская Пруссия). Отец его был адвокат, еврей, в 1824 г. принявший протестантство. Семья была зажиточная, культурная, но не революционная. Окончив гимназию в Трире, Маркс поступил в университет, сначала в Бонне, потом в Берлине, изучал юридические науки, но больше всего историю и философию. Окончил курс в 1841 г., представив университетскую диссертацию о философии Эпикура. По взглядам своим Маркс был еще тогда гегельянцем-идеалистом. В Берлине он примыкал к кружку «левых гегельянцев» (Бруно Бауэр и др.), которые стремились делать из философии Гегеля атеистические и революционные выводы.

 По окончании университета Маркс переселился в Бонн, рассчитывая стать профессором. Но реакционная политика правительства, которое в 1832 г. лишило кафедры Людвига Фейербаха ив 1836 г. снова отказалось пустить его в университет, а в 1841 г. отняло право читать лекции в Бонне у молодого профессора Бруно Бауэра, заставила Маркса отказаться от ученой карьеры. Развитие взглядов левого гегельянства в Германии шло в это время вперед очень быстро. Людвиг Фейербах в особенности с 1836 г. начинает критиковать теологию и поворачивать к материализму, который вполне берет верх у него в 1841 г. («Сущность христианства»); в 1843 г. вышли его же «Основные положения философии будущего». «Надо было пережить освободительное действие» этих книг – писал Энгельс впоследствии об этих сочинениях Фейербаха. «Мы» (т. е. левые гегельянцы, Маркс в том числе) «стали сразу фейербахианцами»[3]. В это время рейнские радикальные буржуа, имевшие точки соприкосновения с левыми гегельянцами, основали в Кёльне оппозиционную газету: «Рейнскую Газету» (начала выходить с 1 января 1842 г.). Маркс и Бруно Бауэр были приглашены в качестве главных сотрудников, а в октябре 1842 г. Маркс сделался главным редактором и переселился из Бонна в Кёльн. Революционно-демократическое направление газеты при редакторстве Маркса становилось все определеннее, и правительство сначала подчинило газету двойной и тройной цензуре, а затем решило вовсе закрыть ее 1 января 1843 г. Марксу пришлось к этому сроку оставить редакторство, но его уход все же не спас газеты, и она была закрыта в марте 1843 г. Из наиболее крупных статей Маркса в «Рейнской Газете» Энгельс отмечает» кроме указанных ниже (см. Литературу[4]), еще статью о положении крестьян-виноделов в долине Мозеля[5]. Газетная работа показала Марксу, что он недостаточно знаком с политической экономией, и он усердно принялся за ее изучение.

В 1843 г. Маркс женился в Крейцнахе на Дженни фон Вестфален, подруге детства, с которой он был обручен еще будучи студентом. Жена его принадлежала к прусской реакционной дворянской семье. Ее старший брат был министром внутренних дел в Пруссии в одну из самых реакционных эпох, 1850–1858 гг. Осенью 1843 г. Маркс приехал в Париж, чтобы издавать за границей, вместе с Арнольдом Руге (1802–1880; левый гегельянец, 1825–1830 в тюрьме, после 1848 г. эмигрант; после 1866–1870 бисмаркианец), радикальный журнал. Вышла лишь первая книжка этого журнала «Немецко-Французский Ежегодник». Он прекратился из-за трудностей тайного распространения в Германии и из-за разногласий с Руге. В своих статьях в этом журнале Маркс выступает уже как революционер, провозглашающий «беспощадную критику всего существующего» и в частности «критику оружия»[6], апеллирующий к массам и к пролетариату.

В сентябре 1844 г. в Париж приехал на несколько дней Фридрих Энгельс, ставший с тех пор ближайшим другом Маркса. Они вдвоем приняли самое горячее участие в тогдашней кипучей жизни революционных групп Парижа (особенное значение имело учение Прудона, с которым Маркс решительно рассчитался в своей «Нищете философии», 1847 г.) и выработали, резко борясь с различными учениями мелкобуржуазного социализма, теорию и тактику революционного пролетарского социализма или коммунизма (марксизма). См. соч. Маркса этой эпохи, 1844–1848 гг., ниже: Литература. В 1845 г. Маркс по настоянию прусского правительства, как опасный революционер, был выслан из Парижа. Он переехал в Брюссель. Весной 1847 г. Маркс и Энгельс примкнули к тайному пропагандистскому обществу: «Союзу коммунистов», приняли выдающееся участие на II съезде этого союза (ноябрь 1847 г. в Лондоне) и, по его поручению, составили вышедший в феврале 1848 г. знаменитый «Манифест Коммунистической партии». В этом произведении с гениальной ясностью и яркостью обрисовано новое миросозерцание, последовательный материализм, охватывающий и область социальной жизни, диалектика, как наиболее всестороннее и глубокое учение о развитии, теория классовой борьбы и всемирно-исторической революционной роли пролетариата, творца нового, коммунистического общества.

Когда разразилась февральская революция 1848 г.[7], Маркс был выслан из Бельгии. Он приехал опять в Париж, а оттуда, после мартовской революции[8], в Германию, именно в Кёльн. Там выходила с 1 июня 1848 по 19 мая 1849 г. «Новая Рейнская Газета»; главным редактором ее был Маркс. Новая теория была блестяще подтверждена ходом революционных событий 1848–1849 гг., как подтверждали ее впоследствии все пролетарские и демократические движения всех стран мира. Победившая контрреволюция сначала отдала Маркса под суд (оправдан 9 февраля 1849 г.), а потом выслала из Германии (16 мая 1849 г.). Маркс отправился сначала в Париж, был выслан и оттуда после демонстрации 13 июня 1849 г.[9] и уехал в Лондон, где и жил до самой смерти.

Условия эмигрантской жизни, особенно наглядно вскрытые перепиской Маркса с Энгельсом (изд. в 1913 г.)[10], были крайне тяжелы. Нужда прямо душила Маркса и его семью; не будь постоянной самоотверженной финансовой поддержки Энгельса, Маркс не только не мог бы кончить «Капитала», но и неминуемо погиб бы под гнетом нищеты. Кроме того, преобладающие учения и течения мелкобуржуазного, вообще непролетарского социализма вынуждали Маркса постоянно к беспощадной борьбе, иногда к отражению самых бешеных и диких личных нападок («Herr Vogt»[11]). Сторонясь от эмигрантских кружков, Маркс в ряде исторических работ (см. Литературу) разрабатывал свою материалистическую теорию, посвящая главным образом силы изучению политической экономии. Эту науку Маркс революционизировал (см. ниже учение Маркса) в своих сочинениях «К критике политической экономии» (1859) и «Капитал» (т. I. 1867).

Эпоха оживления демократических движений конца 50-х и 60-х гг. снова призвала Маркса к практической деятельности. В 1864 г. (28 сентября) был основан в Лондоне знаменитый I Интернационал, «Международное товарищество рабочих». Маркс был душой этого общества, автором его первого «Обращения»[12] и массы резолюций, заявлений, манифестов. Объединяя рабочее движение разных стран, стараясь направить в русло совместной деятельности различные формы непролетарского, домарксистского социализма (Мадзини, Прудон, Бакунин, английский либеральный тред-юнионизм, лассальянские качания вправо в Германии и т. п.), борясь с теориями всех этих сект и школок, Маркс выковывал единую тактику пролетарской борьбы рабочего класса в различных странах. После падения Парижской Коммуны (1871), которую так глубоко, метко, блестяще и действенно, революционно оценил Маркс («Гражданская война во Франции» 1871), и после раскола Интернационала бакунистами, существование его в Европе стало невозможным. Маркс провел после конгресса Интернационала в Гааге (1872) перенесение Генерального совета Интернационала в Нью-Йорк. I Интернационал кончил свою историческую роль, уступив место эпохе неизмеримо более крупного роста рабочего движения во всех странах мира, именно эпохе роста его вширь, создания массовых социалистических рабочих партий на базе отдельных национальных государств.

Усиленная работа в Интернационале и еще более усиленные теоретические занятия окончательно подорвали здоровье Маркса. Он продолжал свою переработку политической экономии и окончание «Капитала», собирая массу новых материалов и изучая ряд языков (например, русский), но окончить «Капитал» не дала ему болезнь.

2 декабря 1881 г. умерла его жена. 14 марта 1883 г. Маркс тихо заснул навеки в своем кресле. Он похоронен, вместе со своей женой, на кладбище Хайгейт в Лондоне. Из детей Маркса несколько умерло в детском возрасте в Лондоне, когда семья сильно бедствовала. Три дочери были замужем за социалистами Англии и Франции: Элеонора Эвелинг, Лаура Лафарг и Дженни Лонге. Сын последней – член французской социалистической партии.

Учение Маркса

Марксизм – система взглядов и учения Маркса. Маркс явился продолжателем и гениальным завершителем трех главных идейных течений XIX века, принадлежащих трем наиболее передовым странам человечества: классической немецкой философии, классической английской политической экономии и французского социализма в связи с французскими революционными учениями вообще. Признаваемая даже противниками Маркса замечательная последовательность и цельность его взглядов, дающих в совокупности современный материализм и современный научный социализм, как теорию и программу рабочего движения всех цивилизованных стран мира, заставляет нас предпослать изложению главного содержания марксизма, именно: экономического учения Маркса, краткий очерк его миросозерцания вообще.

Философский материализм

Начиная с 1844–1845 гг., когда сложились взгляды Маркса, он был материалистом, в частности сторонником Л. Фейербаха, усматривая и впоследствии его слабые стороны исключительно в недостаточной последовательности и всесторонности его материализма. Всемирно-историческое, «составляющее эпоху» значение Фейербаха Маркс видел именно в решительном разрыве с идеализмом Гегеля и в провозглашении материализма, который еще «в XVIII веке особенно во Франции был борьбой не только против существующих политических учреждений, а вместе с тем против религии и теологии, но и… против всякой метафизики» (в смысле «пьяной спекуляции» в отличие от «трезвой философии») («Святое семейство» в «Литературном Наследстве»)[13]. «Для Гегеля, – писал Маркс, – процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург (творец, созидатель) действительного… У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней» («Капитал», I, послесловие к 2 изд.[14]). В полном соответствии с этой материалистической философией Маркса и излагая ее, Фр. Энгельс писал в «Анти-Дюринге» (см.): — Маркс ознакомился с этим сочинением в рукописи – «… Единство мира состоит не в его бытии, а в его материальности, которая доказывается… долгим и трудным развитием философии и естествознания… Движение есть форма бытия материи. Нигде и никогда не бывало и не может быть материи без движения, движения без материи… Если поставить вопрос… что такое мышление и познание, откуда они берутся, то мы увидим, что они – продукты человеческого мозга и что сам человек – продукт природы, развившийся в известной природной обстановке и вместе с ней. Само собою разумеется в силу этого, что продукты человеческого мозга, являющиеся в последнем счете тоже продуктами природы, не противоречат остальной связи природы, а соответствуют ей». «Гегель был идеалист, т. е. для него мысли нашей головы были не отражениями (Abbilder, отображениями, иногда Энгельс говорит об «оттисках»), более или менее абстрактными, действительных вещей и процессов, а, наоборот, вещи и развитие их были для Гегеля отражениями какой-то идеи, существовавшей где-то до возникновения мира»[15]. В своем сочинении «Людвиг Фейербах», в котором Фр. Энгельс излагает свои и Маркса взгляды на философию Фейербаха и которое Энгельс отправил в печать, предварительно перечитав старую рукопись свою и Маркса 1844–1845 гг. по вопросу о Гегеле, Фейербахе и материалистическом понимании истории, Энгельс пишет: «Великим основным вопросом всякой, а особенно новейшей философии является вопрос об отношении мышления к бытию, духа к природе… что чему предшествует: дух природе или природа духу… Философы разделились на два больших лагеря, сообразно тому, как отвечали они на этот вопрос. Те, которые утверждали, что дух существовал прежде природы, и которые, следовательно, так или иначе признавали сотворение мира… составили идеалистический лагерь. Те же, которые основным началом считали природу, примкнули к различным школам материализма». Всякое иное употребление понятий (философского) идеализма и материализма ведет лишь к путанице. Маркс решительно отвергал не только идеализм, всегда связанный так или иначе с религией, но и распространенную особенно в наши дни точку зрения Юма и Канта, агностицизм, критицизм, позитивизм в различных видах, считая подобную философию «реакционной» уступкой идеализму и в лучшем случае «стыдливым пропусканием через заднюю дверь материализма, изгоняемого на глазах публики»[16]. См. по этому вопросу, кроме названных сочинений Энгельса и Маркса, письмо последнего к Энгельсу от 12 декабря 1866 г., где Маркс, отмечая «более материалистическое», чем обычно, выступление известного естествоиспытателя Т. Гёксли и его признание, что, поскольку «мы действительно наблюдаем и мыслим, мы не можем никогда сойти с почвы материализма», упрекает его за «лазейку» в сторону агностицизма, юмизма[17]. В особенности надо отметить взгляд Маркса на отношение свободы к необходимости: «слепа необходимость, пока она не сознана. Свобода есть сознание необходимости» (Энгельс в «Анти-Дюринге») = признание объективной закономерности природы и диалектического превращения необходимости в свободу (наравне с превращением непознанной, но познаваемой, «вещи в себе» в «вещь для нас», «сущности вещей» в «явления»). Основным недостатком «старого», в том числе и фейербаховского (а тем более «вульгарного», Бюхнера-Фогта-Молешотта) материализма Маркс и Энгельс считали (1) то, что этот материализм был «преимущественно механическим», не учитывая новейшего развития химии и биологии (а в наши дни следовало бы еще добавить: электрической теории материи); (2) то, что старый материализм был неисторичен, недиалектичен (метафизичен в смысле антидиалектики), не проводил последовательно и всесторонне точки зрения развития; (3) то, что они «сущность человека» понимали абстрактно, а не как «совокупность» (определенных конкретно-исторически) «всех общественных отношений» и потому только «объясняли» мир, тогда когда дело идет об «изменении» его, т. е. не понимали значения «революционной практической деятельности».

Диалектика

Гегелевскую диалектику, как самое всестороннее, богатое содержанием и глубокое учение о развитии, Маркс и Энгельс считали величайшим приобретением классической немецкой философии. Всякую иную формулировку принципа развития, эволюции, они считали односторонней, бедной содержанием, уродующей и калечащей действительный ход развития (нередко со скачками, катастрофами, революциями) в природе и в обществе. «Мы с Марксом были едва ли не единственными людьми, поставившими себе задачу спасти» (от разгрома идеализма и гегельянства в том числе) «сознательную диалектику и перевести ее в материалистическое понимание природы». «Природа есть подтверждение диалектики, и как раз новейшее естествознание показывает, что это подтверждение необыкновенно богатое» (писано до открытия радия, электронов, превращения элементов и т. п.!), «накопляющее ежедневно массу материала и доказывающее, что дела обстоят в природе в последнем счете диалектически, а не метафизически»[18].

«Великая основная мысль, – пишет Энгельс, – что мир состоит не из готовых, законченных предметов, а представляет собой совокупность процессов, в которой предметы, кажущиеся неизменными, равно как и делаемые головой мысленные их снимки, понятия, находятся в беспрерывном изменении, то возникают, то уничтожаются, – эта великая основная мысль со времени Гегеля до такой степени вошла в общее сознание, что едва ли кто-нибудь станет оспаривать ее в ее общем виде. Но одно дело признавать ее на словах, другое дело – применять ее в каждом отдельном случае и в каждой данной области исследования». «Для диалектической философии нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед нею, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от низшего к высшему. Она сама является лишь простым отражением этого процесса в мыслящем мозгу». Таким образом диалектика, по Марксу, есть «наука об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления»[19].

Эту, революционную, сторону философии Гегеля воспринял и развил Маркс. Диалектический материализм «не нуждается ни в какой философии, стоящей над прочими науками». От прежней философии остается «учение о мышлении и его законах – формальная логика и диалектика»[20]. А диалектика, в понимании Маркса и согласно также Гегелю, включает в себя то, что ныне зовут теорией познания, гносеологией, которая должна рассматривать свой предмет равным образом исторически, изучая и обобщая происхождение и развитие познания, переход от незнания к познанию.

В наше время идея развития, эволюции, вошла почти всецело в общественное сознание, но иными путями, не через философию Гегеля. Однако эта идея в той формулировке, которую дали Маркс и Энгельс, опираясь на Гегеля, гораздо более всестороння, гораздо богаче содержанием, чем ходячая идея эволюции. Развитие, как бы повторяющее пройденные уже ступени, но повторяющее их иначе, на более высокой базе («отрицание отрицания»), развитие, так сказать, по спирали, а не по прямой линии; – развитие скачкообразное, катастрофическое, революционное; – «перерывы постепенности»; превращение количества в качество; – внутренние импульсы к развитию, даваемые противоречием, столкновением различных сил и тенденций, действующих на данное тело или в пределах данного явления или внутри данного общества; – взаимозависимость и теснейшая, неразрывная связь всех сторон каждого явления (причем история открывает все новые и новые стороны), связь, дающая единый, закономерный мировой процесс движения, – таковы некоторые черты диалектики, как более содержательного (чем обычное) учения о развитии. (Ср. письмо Маркса к Энгельсу от 8 января 1868 г. с насмешкой над «деревянными трихотомиями» Штейна, которые нелепо смешивать с материалистической диалектикой[21].)

Материалистическое понимание истории

Сознание непоследовательности, незавершенности, односторонности старого материализма привело Маркса к убеждению в необходимости «согласовать науку об обществе с материалистическим основанием и перестроить ее соответственно этому основанию»[22]. Если материализм вообще объясняет сознание из бытия, а не обратно, то в применении к общественной жизни человечества материализм требовал объяснения общественного сознания из общественного бытия. «Технология, – говорит Маркс («Капитал», I), – вскрывает активное отношение человека к природе, непосредственный процесс производства его жизни, а вместе с тем и его общественных условий жизни и проистекающих из них духовных представлений»[23]. Цельную формулировку основных положений материализма, распространенного на человеческое общество и его историю, Маркс дал в предисловии к сочинению «К критике политической экономии» в следующих словах:

«В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие, отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил.

Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением этого – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественнонаучной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче: от идеологических форм, в которых люди сознают этот конфликт и борются с ним.

Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями…» «В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить, как прогрессивные эпохи экономической общественной формации»[24]. (Ср. краткую формулировку Маркса в письме к Энгельсу от 7 июля 1866 г.: «Наша теория об определении организации труда средствами производства»[25].)

Открытие материалистического понимания истории или, вернее, последовательное продолжение, распространение материализма на область общественных явлений устранило два главных недостатка прежних исторических теорий. Во-1-х, они в лучшем случае рассматривали лишь идейные мотивы исторической деятельности людей, не исследуя того, чем вызываются эти мотивы, не улавливая объективной закономерности в развитии системы общественных отношений, не усматривая корней этих отношений в степени развития материального производства; во-2-х, прежние теории не охватывали как раз действий масс населения, тогда как исторический материализм впервые дал возможность с естественноисторической точностью исследовать общественные условия жизни масс и изменения этих условий. Домарксовская «социология» и историография в лучшем случае давали накопление сырых фактов, отрывочно набранных, и изображение отдельных сторон исторического процесса. Марксизм указал путь к всеобъемлющему, всестороннему изучению процесса возникновения, развития и упадка общественно-экономических формаций, рассматривая совокупность всех противоречивых тенденций, сводя их к точно определяемым условиям жизни и производства различных классов общества, устраняя субъективизм и произвол в выборе отдельных «главенствующих» идей или в толковании их, вскрывая корни без исключения всех идей и всех различных тенденций в состоянии материальных производительных сил. Люди сами творят свою историю, но чем определяются мотивы людей и именно масс людей, чем вызываются столкновения противоречивых идей и стремлений, какова совокупность всех этих столкновений всей массы человеческих обществ, каковы объективные условия производства материальной жизни, создающие базу всей исторической деятельности людей, каков закон развития этих условий, – на все это обратил внимание Маркс и указал путь к научному изучению истории, как единого, закономерного во всей своей громадной разносторонности и противоречивости, процесса.

Классовая борьба

Что стремления одних членов данного общества идут вразрез с стремлениями других, что общественная жизнь полна противоречий, что история показывает нам борьбу между народами и обществами, а также внутри них, а кроме того еще смену периодов революции и реакции, мира и войн, застоя и быстрого прогресса или упадка, эти факты общеизвестны. Марксизм дал руководящую нить, позволяющую открыть закономерность в этом кажущемся лабиринте и хаосе, именно: теорию классовой борьбы. Только изучение совокупности стремлений всех членов данного общества или группы обществ способно привести к научному определению результата этих стремлений. А источником противоречивых стремлений является различие в положении и условии жизни тех классов, на которые каждое общество распадается. «История всех до сих пор существовавших обществ, – пишет Маркс в «Коммунистическом Манифесте» (за исключением истории первобытной общины – добавляет впоследствии Энгельс), – была историей борьбы классов. Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов… Вышедшее из недр погибшего феодального общества современное буржуазное общество не уничтожило классовых противоречий. Оно только поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых. Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса – буржуазию и пролетариат». Со времени великой французской революции европейская история с особой наглядностью вскрывала в ряде стран эту действительную подкладку событий, борьбу классов. И уже эпоха реставрации во Франции выдвинула ряд историков (Тьерри, Гизо, Минье, Тьер), которые, обобщая происходящее, не могли не признать борьбы классов ключом к пониманию всей французской истории. А новейшая эпоха, эпоха полной победы буржуазии, представительных учреждений, широкого (если не всеобщего) избирательного права, дешевой, идущей в массы, ежедневной печати и т. п., эпоха могучих и все более широких союзов рабочих и союзов предпринимателей и т. д., показала еще нагляднее (хотя и в очень иногда односторонней, «мирной», «конституционной» форме) борьбу классов, как двигатель событий. Следующее место из «Коммунистического Манифеста» Маркса покажет нам, какие требования объективного анализа положения каждого класса в современном обществе, в связи с анализом условий развития каждого класса, предъявлял Маркс общественной науке: «Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собою действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности; пролетариат же есть ее собственный продукт. Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин – все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории. Если они революционны, то постольку, поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы: поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтобы встать на точку зрения пролетариата». В ряде исторических сочинений (см. Литературу) Маркс дал блестящие и глубокие образцы материалистической историографии, анализа положения каждого отдельного класса и иногда различных групп или слоев внутри класса, показывая воочию, почему и как «всякая классовая борьба есть борьба политическая»[26]. Приведенный нами отрывок иллюстрирует, какую сложную сеть общественных отношений и переходных ступеней от одного класса к другому, от прошлого к будущему анализирует Маркс для учета всей равнодействующей исторического развития.

Наиболее глубоким, всесторонним и детальным подтверждением и применением теории Маркса является его экономическое учение.

Экономическое учение Маркса

«Конечной целью моего сочинения, – говорит Маркс в предисловии к «Капиталу», – является открытие экономического закона движения современного общества»[27], т. е. капиталистического, буржуазного общества. Исследование производственных отношений данного, исторически определенного, общества в их возникновении, развитии и упадке – таково содержание экономического учения Маркса. В капиталистическом обществе господствует производство товаров, и анализ Маркса начинается поэтому с анализа товара.

Стоимость

Товар есть, во-1-х, вещь, удовлетворяющая какой-либо потребности человека; во-2-х, вещь, обмениваемая на другую вещь. Полезность вещи делает ее потребительной стоимостью. Меновая стоимость (или просто стоимость) является прежде всего отношением, пропорцией при обмене известного числа потребительных стоимостей одного вида на известное число потребительных стоимостей другого вида. Ежедневный опыт показывает нам, что миллионы и миллиарды таких обменов приравнивают постоянно все и всякие, самые различные и несравнимые друг с другом, потребительные стоимости одну к другой. Что же есть общего между этими различными вещами, постоянно приравниваемыми друг к другу в определенной системе общественных отношений? Общее между ними то, что они – продукты труда. Обменивая продукты, люди приравнивают самые различные виды труда. Производство товаров есть система общественных отношений, при которой отдельные производители созидают разнообразные продукты (общественное разделение труда), и все эти продукты приравниваются друг к другу при обмене. Следовательно, тем общим, что есть во всех товарах, является не конкретный труд определенной отрасли производства, не труд одного вида, а абстрактный человеческий труд, человеческий труд вообще. Вся рабочая сила данного общества, представленная в сумме стоимостей всех товаров, является одной и той же человеческой рабочей силой: миллиарды фактов обмена доказывают это. И, следовательно, каждый отдельный товар представляется лишь известной долей общественно-необходимого рабочего времени. Величина стоимости определяется количеством общественно-необходимого труда или рабочим временем, общественно-необходимым для производства данного товара, данной потребительной стоимости. «Приравнивая свои различные продукты при обмене один к другому, люди приравнивают свои различные виды труда один к другому. Они не сознают этого, но они это делают»[28]. Стоимость есть отношение между двумя лицами – как сказал один старый экономист; ему следовало лишь добавить: отношение, прикрытое вещной оболочкой. Только с точки зрения системы общественных производственных отношений одной определенной исторической формации общества, притом отношений, проявляющихся в массовом, миллиарды раз повторяющемся явлении обмена, можно понять, что такое стоимость. «Как стоимости, товары суть лишь определенные количества застывшего рабочего времени»[29]. Проанализировав детально двойственный характер труда, воплощенного в товарах, Маркс переходит к анализу формы стоимости и денег. Главной задачей Маркса является при этом изучение происхождения денежной формы стоимости, изучение исторического процесса развертывания обмена, начиная с отдельных, случайных актов его («простая, отдельная или случайная форма стоимости»: данное количество одного товара обменивается на данное количество другого товара) вплоть до всеобщей формы стоимости, когда ряд различных товаров обменивается на один и тот же определенный товар, и до денежной формы стоимости, когда этим определенным товаром, всеобщим эквивалентом, является золото. Будучи высшим продуктом развития обмена и товарного производства, деньги затушевывают, прикрывают общественный характер частных работ, общественную связь между отдельными производителями, объединенными рынком. Маркс подвергает чрезвычайно детальному анализу различные функции денег, причем и здесь (как вообще в первых главах «Капитала») в особенности важно отметить, что абстрактная и кажущаяся иногда чисто дедуктивной форма изложения на самом деле воспроизводит гигантский фактический материал по истории развития обмена и товарного производства. «Деньги предполагают известную высоту товарного обмена. Различные формы денег – простой товарный эквивалент или средство обращения или средство платежа, сокровище и всемирные деньги – указывают, смотря по различным размерам применения той или другой функции, по сравнительному преобладанию одной из них, на весьма различные ступени общественного процесса производства» («Капитал», I)[30].

Прибавочная стоимость

На известной ступени развития товарного производства деньги превращаются в капитал. Формулой товарного обращения было: Τ (товар) – Д (деньги) – Τ (товар), т. е. продажа одного товара для покупки другого. Общей формулой капитала является, наоборот, Д – Τ – Д, т. е. покупка для продажи (с прибылью). Прибавочной стоимостью называет Маркс это возрастание первоначальной стоимости денег, пускаемых в оборот. Факт этого «роста» денег в капиталистическом обороте общеизвестен. Именно этот «рост» превращает деньги в капитал, как особое, исторически определенное, общественное отношение производства. Прибавочная стоимость не может возникнуть из товарного обращения, ибо оно знает лишь обмен эквивалентов, не может возникнуть и из надбавки к цене, ибо взаимные потери и выигрыши покупателей и продавцов уравновесились бы, а речь идет именно о массовом, среднем, общественном явлении, а не об индивидуальном. Чтобы получить прибавочную стоимость, «владелец денег должен найти на рынке такой товар, сама потребительная стоимость которого обладала бы оригинальным свойством быть источником стоимости»[31], такой товар, процесс потребления которого был бы в то же самое время процессом создания стоимости. И такой товар существует. Это – рабочая сила человека. Потребление ее есть труд, а труд создает стоимость. Владелец денег покупает рабочую силу по ее стоимости, определяемой, подобно стоимости всякого другого товара, общественно-необходимым рабочим временем, необходимым для ее производства (т. е. стоимостью содержания рабочего и его семьи). Купив рабочую силу, владелец денег вправе потреблять ее, т. е. заставлять ее работать целый день, скажем, 12 часов. Между тем рабочий в течение 6 часов («необходимое» рабочее время) создает продукт, окупающий его содержание, а в течение следующих 6 часов («прибавочное» рабочее время) создает неоплаченный капиталистом «прибавочный» продукт или прибавочную стоимость. Следовательно, в капитале, с точки зрения процесса производства, необходимо различать две части: постоянный капитал, расходуемый на средства производства (машины, орудия труда, сырой материал и т. д.) – стоимость его (сразу или по частям) без изменения переходит на готовый продукт – и переменный капитал, расходуемый на рабочую силу. Стоимость этого капитала не остается неизменной, а возрастает в процессе труда, создавая прибавочную стоимость. Поэтому для выражения степени эксплуатации рабочей силы капиталом надо сравнивать прибавочную стоимость не со всем капиталом, а только с переменным капиталом. Норма прибавочной стоимости, как называет Маркс это отношение, будет, например, в нашем примере ⁶/₆, т. е. 100 %.

Исторической предпосылкой возникновения капитала является, во-1-х, накопление известной денежной суммы в руках отдельных лиц при высоком сравнительно уровне развития товарного производства вообще и, во-2-х, наличность «свободного» в двояком смысле рабочего, свободного от всяких стеснений или ограничений продажи рабочей силы и свободного от земли и вообще от средств производства, бесхозяйного рабочего, рабочего-«пролетария», которому нечем существовать, кроме как продажей рабочей силы.

Увеличение прибавочной стоимости возможно путем двух основных приемов: путем удлинения рабочего дня («абсолютная прибавочная стоимость») и путем сокращения необходимого рабочего дня («относительная прибавочная стоимость»). Анализируя первый прием, Маркс развертывает грандиозную картину борьбы рабочего класса за сокращение рабочего дня и вмешательства государственной власти за удлинение рабочего дня (XIV–XVII века) и за сокращение его (фабричное законодательство XIX века). После того, как появился «Капитал», история рабочего движения всех цивилизованных стран мира дала тысячи и тысячи новых фактов, иллюстрирующих эту картину.

Анализируя производство относительной прибавочной стоимости, Маркс исследует три основные исторические стадии повышения производительности труда капитализмом: 1) простую кооперацию; 2) разделение труда и мануфактуру; 3) машины и крупную промышленность. Насколько глубоко вскрыты здесь Марксом основные, типичные черты развития капитализма, видно, между прочим, из того, что исследования русской так называемой «кустарной» промышленности дают богатейший материал по иллюстрации двух первых из названных трех стадий. А революционизирующее действие крупной машинной индустрии, описанное Марксом в 1867 году, обнаружилось в течение полувека, истекшего с тех пор, на целом ряде «новых» стран (Россия, Япония и др.).

Далее. В высшей степени важным и новым является у Маркса анализ накопления капитала, т. е. превращения части прибавочной стоимости в капитал, употребление ее не на личные нужды или причуды капиталиста, а на новое производство. Маркс показал ошибку всей прежней классической политической экономии (начиная с Адама Смита), которая полагала, что вся прибавочная стоимость, превращаемая в капитал, идет на переменный капитал. На самом же деле она распадается на средства производства плюс переменный капитал. Громадное значение в процессе развития капитализма и превращения его в социализм имеет более быстрое возрастание доли постоянного капитала (в общей сумме капитала) по сравнению с долей переменного капитала.

Накопление капитала, ускоряя вытеснение рабочих машиной, создавая на одном полюсе богатство, на другом нищету, порождает и так называемую «резервную рабочую армию», «относительный избыток» рабочих или «капиталистическое перенаселение», принимающее чрезвычайно разнообразные формы и дающее возможность капиталу чрезвычайно быстро расширять производство. Эта возможность в связи с кредитом и накоплением капитала в средствах производства дает, между прочим, ключ к пониманию кризисов перепроизводства, периодически наступавших в капиталистических странах сначала в среднем каждые 10 лет, потом в более продолжительные и менее определенные промежутки времени. От накопления капитала на базисе капитализма следует отличать так называемое первоначальное накопление: насильственное отделение работника от средств производства, изгнание крестьян с земли, кражу общинных земель, систему колоний и государственных долгов, покровительственных пошлин и т. д. «Первоначальное накопление» создает на одном полюсе «свободного» пролетария, на другом владельца денег, капиталиста.

«Историческую тенденцию капиталистического накопления» Маркс характеризует в следующих знаменитых словах: «Экспроприация непосредственных производителей производится с самым беспощадным вандализмом и под давлением самых подлых, самых грязных, самых мелочных и самых бешеных страстей. Частная собственность, добытая трудом собственника» (крестьянина и ремесленника), «основанная, так сказать, на срастании отдельного независимого работника с его орудиями и средствами труда, вытесняется капиталистической частной собственностью, которая покоится на эксплуатации чужой, но формально свободной рабочей силы… Теперь экспроприации подлежит уже не рабочий, сам ведущий самостоятельное хозяйство, а капиталист, эксплуатирующий многих рабочих. Эта экспроприация совершается игрой имманентных законов самого капиталистического производства, путем централизации капиталов. Один капиталист побивает многих капиталистов. Рука об руку с этой централизацией или экспроприацией многих капиталистов немногими развивается кооперативная форма процесса труда во все более и более широких, крупных размерах, развивается сознательное техническое применение науки, планомерная эксплуатация земли, превращение средств труда в такие средства труда, которые допускают лишь коллективное употребление, экономизирование всех средств производства путем употребления их как средств производства комбинированного общественного труда, вплетение всех народов в сеть всемирного рынка, а вместе с тем интернациональный характер капиталистического режима. Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем и возмущения рабочего класса, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют» («Капитал», I)[32].

В высшей степени важным и новым является, далее, данный Марксом во II томе «Капитала» анализ воспроизведения общественного капитала, взятого в целом. И здесь Маркс берет не индивидуальное, а массовое явление, не дробную частичку экономии общества, а всю эту экономию в совокупности. Исправляя указанную выше ошибку классиков, Маркс делит все общественное производство на два больших отдела: I) производство средств производства и II) производство предметов потребления и детально рассматривает, на взятых им числовых примерах, обращение всего общественного капитала в целом, как при воспроизводстве в прежних размерах, так и при накоплении. В III томе «Капитала» разрешен вопрос об образовании средней нормы прибыли на основе закона стоимости. Великим шагом вперед экономической науки, в лице Маркса, является то, что анализ ведется с точки зрения массовых экономических явлений, всей совокупности общественного хозяйства, а не с точки зрения отдельных казусов или внешней поверхности конкуренции, чем ограничивается часто вульгарная политическая экономия или современная «теория предельной полезности». Сначала Маркс анализирует происхождение прибавочной стоимости и затем уже переходит к ее распадению на прибыль, процент и поземельную ренту. Прибыль есть отношение прибавочной стоимости ко всему вложенному в предприятие капиталу. Капитал «высокого органического строения» (т. е. с преобладанием постоянного капитала над переменным в размерах выше среднего общественного) дает норму прибыли ниже среднего. Капитал «низкого органического строения» – выше среднего. Конкуренция между капиталами, свободный переход их из одной отрасли в другую сведет в обоих случаях норму прибыли к средней. Сумма стоимостей всех товаров данного общества совпадает с суммой цен товаров, но в отдельных предприятиях и отдельных отраслях производства товары, под влиянием конкуренции, продаются не по их стоимостям, а по ценам производства (или производственным ценам), которые равняются затраченному капиталу плюс средняя прибыль.

Таким образом, общеизвестный и бесспорный факт отступления цен от стоимостей и равенства прибыли вполне объяснен Марксом на основе закона стоимости, ибо сумма стоимостей всех товаров совпадает с суммой цен. Но сведение стоимости (общественной) к ценам (индивидуальным) происходит не простым, не непосредственным, а очень сложным путем: вполне естественно, что в обществе разрозненных товаропроизводителей, связанных лишь рынком, закономерность не может проявляться иначе как в средней, общественной, массовой закономерности при взаимопогашении индивидуальных уклонений в ту или другую сторону.

Повышение производительности труда означает более быстрый рост постоянного капитала по сравнению с переменным. А так как прибавочная стоимость есть функция одного лишь переменного капитала, то понятно, что норма прибыли (отношение прибавочной стоимости ко всему капиталу, а не к его переменной только части) имеет тенденцию к падению. Маркс подробно анализирует эту тенденцию и ряд прикрывающих ее или противодействующих ей обстоятельств. Не останавливаясь на передаче чрезвычайно интересных отделов III тома, посвященных ростовщическому, торговому и денежному капиталу, мы перейдем к самому главному: к теории поземельной ренты. Цена производства земледельческих продуктов в силу ограниченности площади земли, которая вся занята отдельными хозяевами в капиталистических странах, определяется издержками производства не на средней, а на худшей почве, не при средних, а при худших условиях доставки продукта на рынок. Разница между этой ценой и ценой производства на лучших почвах (или при лучших условиях) дает разностную или дифференциальную ренту. Анализируя ее детально, показывая происхождение ее при разнице в плодородии отдельных участков земли, при разнице в размерах вложения капитала в землю, Маркс вполне вскрыл (см. также «Теории прибавочной стоимости», где особого внимания заслуживает критика Родбертуса) ошибку Рикардо, будто дифференциальная рента получается лишь при последовательном переходе от лучших земель к худшим. Напротив, бывают и обратные переходы, бывает превращение одного разряда земель в другие (в силу прогресса агрикультурной техники, роста городов и пр.), и глубокой ошибкой, взваливанием на природу недостатков, ограниченностей и противоречий капитализма является пресловутый «закон убывающего плодородия почвы». Затем, равенство прибыли во всех отраслях промышленности и народного хозяйства вообще предполагает полную свободу конкуренции, свободу перелива капитала из одной отрасли в другую. Между тем частная собственность на землю создает монополию, помеху этому свободному переливу. В силу этой монополии продукты сельского хозяйства, отличающегося более низким строением капитала и, следовательно, индивидуально более высокой нормой прибыли, не идут в вполне свободный процесс выравнивания нормы прибыли; собственник земли, как монополист, получает возможность удержать цену выше средней, а эта монопольная цена рождает абсолютную ренту. Дифференциальная рента не может быть уничтожена при существовании капитализма, абсолютная же может – например, при национализации земли, при переходе ее в собственность государства. Такой переход означал бы подрыв монополии частных собственников, означал бы более последовательное, более полное проведение свободы конкуренции в земледелии. И поэтому радикальные буржуа, отмечает Маркс, выступали в истории неоднократно с этим прогрессивным буржуазным требованием национализации земли, которое, однако, отпугивает большинство буржуазии, ибо слишком близко «задевает» еще другую, в наши дни особенно важную и «чувствительную» монополию: монополию средств производства вообще. (Замечательно популярно, сжато и ясно изложил сам Маркс свою теорию средней прибыли на капитал и абсолютной земельной ренты в письме к Энгельсу от 2 августа 1862 г. См. «Переписку», т. III, стр. 77–81. Ср. также письмо от 9 августа 1862 г., там же, стр. 86–87)[33]. – К истории поземельной ренты важно также указать на анализ Маркса, показывающего превращение ренты отработочной (когда крестьянин своим трудом на земле помещика создает прибавочный продукт) в ренту продуктами или натурой (крестьянин на своей земле производит прибавочный продукт, отдавая его помещику в силу «внеэкономического принуждения»), затем в ренту денежную (та же рента натурой, превращенная в деньги, «оброк» старой Руси, в силу развития товарного производства) и наконец в ренту капиталистическую, когда на место крестьянина является предприниматель в земледелии, ведущий обработку при помощи наемного труда. В связи с этим анализом «генезиса капиталистической поземельной ренты» следует отметить ряд глубоких (и особенно важных для отсталых стран, как Россия) мыслей Маркса об эволюции капитализма в земледелии. «Превращению натуральной ренты в денежную не только сопутствует неизбежно, но даже предшествует образование класса неимущих поденщиков, нанимающихся за деньги. В период возникновения этого класса, когда он появляется еще только спорадически, у более зажиточных, обязанных оброком крестьян естественно развивается обычай эксплуатировать за свой счет сельских наемных рабочих – совершенно подобно тому, как в феодальные времена зажиточные крепостные крестьяне сами, в свою очередь, держали крепостных. У этих крестьян развивается, таким образом, постепенно возможность накоплять известное имущество и превращаться самим в будущих капиталистов. Среди старых владельцев земли, ведущих самостоятельное хозяйство, возникает, следовательно, рассадник капиталистических арендаторов, развитие которых обусловлено общим развитием капиталистического производства вне сельского хозяйства» («Капитал», III², 332)[34]… «Экспроприация и изгнание из деревни части сельского населения не только «освобождает» для промышленного капитала рабочих, их средства к жизни, их орудия труда, но и создает внутренний рынок» («Капитал», I², 778)[35]. Обнищание и разорение сельского населения играет, в свою очередь, роль в деле создания резервной рабочей армии для капитала. Во всякой капиталистической стране «часть сельского населения находится поэтому постоянно в переходном состоянии к превращению в городское или мануфактурное (т. е. не земледельческое) население. Этот источник относительного избыточного населения течет постоянно… Сельского рабочего сводят к наинизшему уровню заработной платы, и он всегда стоит одной ногой в болоте пауперизма» («Капитал», I², 668)[36]. Частная собственность крестьянина на землю, обрабатываемую им, есть основа мелкого производства и условие его процветания, приобретения им классической формы. Но это мелкое производство совместимо только с узкими примитивными рамками производства и общества. При капитализме «эксплуатация крестьян отличается от эксплуатации промышленного пролетариата лишь по форме. Эксплуататор тот же самый – капитал. Отдельные капиталисты эксплуатируют отдельных крестьян посредством ипотек и ростовщичества; класс капиталистов эксплуатирует класс крестьян посредством государственных налогов» («Классовая борьба во Франции»)[37]. «Парцелла (мелкий участок земли) крестьянина представляет только предлог, позволяющий капиталисту извлекать из земли прибыль, процент и ренту, предоставляя самому землевладельцу выручать, как ему угодно, свою заработную плату» («18 брюмера»)[38]. Обычно крестьянин отдает даже капиталистическому обществу, т. е. классу капиталистов, часть заработной платы, опускаясь «до уровня ирландского арендатора – под видом частного собственника» («Классовая борьба во Франции»)[39]. В чем состоит «одна из причин того, что в странах с преобладающим мелким крестьянским землевладением цена на хлеб стоит ниже, чем в странах с капиталистическим способом производства»? («Капитал», III², 340). В том, что крестьянин отдает обществу (т. е. классу капиталистов) даром часть прибавочного продукта. «Следовательно, такая низкая цена (хлеба и др. сельскохозяйственных продуктов) есть следствие бедности производителей, а ни в коем случае не результат производительности их труда» («Капитал», III², 340). Мелкая поземельная собственность, нормальная форма мелкого производства, деградируется, уничтожается, гибнет при капитализме. «Мелкая земельная собственность, по сущности своей, исключает: развитие общественных производительных сил труда, общественные формы труда, общественную концентрацию капиталов, скотоводство в крупных размерах, все большее и большее применение науки. Ростовщичество и система налогов неизбежно ведут всюду к ее обнищанию. Употребление капитала на покупку земли отнимает этот капитал от употребления на культуру земли. Бесконечное раздробление средств производства и разъединение самих производителей». (Кооперации, т. е. товарищества мелких крестьян, играя чрезвычайно прогрессивную буржуазную роль, лишь ослабляют эту тенденцию, но не уничтожают ее; не надо также забывать, что эти кооперации дают много зажиточным крестьянам и очень мало, почти ничего, массе бедноты, а затем товарищества сами становятся эксплуататорами наемного труда.) «Гигантское расхищение человеческой силы. Все большее и большее ухудшение условий производства и удорожание средств производства есть закон парцелльной (мелкой) собственности»[40]. Капитализм и в земледелии, как и в промышленности, преобразует процесс производства лишь ценой «мартирологии производителей». «Рассеяние сельских рабочих на больших пространствах сламывает их силу сопротивления, в то время как концентрация городских рабочих увеличивает эту силу. В современном, капиталистическом, земледелии, как и в современной промышленности, повышение производительной силы труда и большая подвижность его покупаются ценой разрушения и истощения самой рабочей силы. Кроме того всякий прогресс капиталистического земледелия есть не только прогресс в искусстве грабить рабочего, но и в искусстве грабить почву… Капиталистическое производство, следовательно, развивает технику и комбинацию общественного процесса производства лишь таким путем, что оно подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего» («Капитал», I, конец 13-й главы)[41].

Социализм

Из предыдущего видно, что неизбежность превращения капиталистического общества в социалистическое Маркс выводит всецело и исключительно из экономического закона движения современного общества. Обобществление труда, в тысячах форм идущее вперед все более и более быстро и проявляющееся за те полвека, которые прошли со смерти Маркса, особенно наглядно в росте крупного производства, картелей, синдикатов и трестов капиталистов, а равно в гигантском возрастании размеров и мощи финансового капитала, – вот главная материальная основа неизбежного наступления социализма. Интеллектуальным и моральным двигателем, физическим выполнителем этого превращения является воспитываемый самим капитализмом пролетариат. Его борьба с буржуазией, проявляясь в различных и все более богатых содержанием формах, неизбежно становится политической борьбой, направленной к завоеванию политической власти пролетариатом («диктатура пролетариата»). Обобществление производства не может не привести к переходу средств производства в собственность общества, к «экспроприации экспроприаторов». Громадное повышение производительности труда, сокращение рабочего дня, замена остатков, руин мелкого, примитивного, раздробленного производства коллективным усовершенствованным трудом – вот прямые последствия такого перехода. Капитализм окончательно разрывает связь земледелия с промышленностью, но в то же время своим высшим развитием он готовит новые элементы этой связи, соединения промышленности с земледелием на почве сознательного приложения науки и комбинации коллективного труда, нового расселения человечества (с уничтожением как деревенской заброшенности, оторванности от мира, одичалости, так и противоестественного скопления гигантских масс в больших городах). Новая форма семьи, новые условия в положении женщины и в воспитании подрастающих поколений подготовляются высшими формами современного капитализма: женский и детский труд, разложение патриархальной семьи капитализмом неизбежно приобретают в современном обществе самые ужасные, бедственные и отвратительные формы. Но тем не менее «крупная промышленность, отводя решающую роль в общественно-организованном процессе производства, вне сферы домашнего очага, женщинам, подросткам и детям обоего пола, создает экономическую основу для высшей формы семьи и отношения между полами. Разумеется, одинаково нелепо считать абсолютной христианско-германскую форму семьи, как и форму древнеримскую или древнегреческую или восточную, которые, между прочим, в связи одна с другой образуют единый исторический ряд развития. Очевидно, что составление комбинированного рабочего персонала из лиц обоего пола и различного возраста, будучи в своей стихийной, грубой, капиталистической форме, когда рабочий существует для процесса производства, а не процесс производства для рабочего, зачумленным источником гибели и рабства, – при соответствующих условиях неизбежно должно превратиться, наоборот, в источник гуманного развития» («Капитал», I, конец 13-й главы). Фабричная система показывает нам «зародыши воспитания эпохи будущего, когда для всех детей свыше известного возраста производительный труд будет соединяться с преподаванием и гимнастикой не только как одно из средств для увеличения общественного производства, но и как единственное средство для производства всесторонне развитых людей» (там же)[42]. На ту же историческую почву, не в смысле одного только объяснения прошлого, но и в смысле безбоязненного предвидения будущего и смелой практической деятельности, направленной к его осуществлению, ставит социализм Маркса и вопросы о национальности и о государстве. Нации неизбежный продукт и неизбежная форма буржуазной эпохи общественного развития. И рабочий класс не мог окрепнуть, возмужать, сложиться, не «устраиваясь в пределах нации», не будучи «национален» («хотя совсем не в том смысле, как понимает это буржуазия»). Но развитие капитализма все более и более ломает национальные перегородки, уничтожает национальную обособленность, ставит на место национальных антагонизмов классовые. В развитых капиталистических странах полной истиной является поэтому, что «рабочие не имеют отечества» и что «соединение усилий» рабочих по крайней мере цивилизованных стран «есть одно из первых условий освобождения пролетариата» («Коммунистический Манифест»)[43]. Государство, это организованное насилие, возникло неизбежно на известной ступени развития общества, когда общество раскололось на непримиримые классы, когда оно не могло бы существовать без «власти», стоящей якобы над обществом и до известной степени обособившейся от него. Возникая внутри классовых противоречий, государство становится «государством сильнейшего, экономически господствующего класса, который при его помощи делается и политически господствующим классом и таким путем приобретает новые средства для подчинения и эксплуатации угнетенного класса. Так, античное государство было, прежде всего, государством рабовладельцев для подчинения рабов, феодальное государство – органом дворянства для подчинения крепостных крестьян, а современное представительное государство является орудием эксплуатации наемных рабочих капиталистами» (Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства», где он излагает свои и Маркса взгляды)[44]. Даже самая свободная и прогрессивная форма буржуазного государства, демократическая республика, нисколько не устраняет этого факта, а лишь меняет форму его (связь правительства с биржей, подкупность – прямая и косвенная – чиновников и печати и т. д.). Социализм, ведя к уничтожению классов, тем самым ведет и к уничтожению государства. «Первый акт, – пишет Энгельс в «Анти-Дюринге», – с которым государство выступает действительно как представитель всего общества – экспроприация средств производства в пользу всего общества, – будет в то же время его последним самостоятельным актом, как государства. Вмешательство государственной власти в общественные отношения будет становиться в одной области за другой излишним и прекратится само собой. Управление людьми заменится управлением вещами и регулированием производственного процесса. Государство не будет «отменено», оно отомрет»[45]. «Общество, которое организует производство на основе свободных и равных ассоциаций производителей, поставит государственную машину туда, где ей тогда будет место: в музей древностей, рядом с веретеном и бронзовым топором» (Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»)[46].

Наконец, по вопросу об отношении социализма Маркса к мелкому крестьянству, которое останется в эпоху экспроприации экспроприаторов, необходимо указать на заявление Энгельса, выражающего мысли Маркса: «Когда мы овладеем государственной властью, мы не будем и думать о том, чтобы насильственно экспроприировать мелких крестьян (все равно, с вознаграждением или нет), как это мы вынуждены будем сделать с крупными землевладельцами. Наша задача по отношению к мелким крестьянам будет состоять прежде всего в том, чтобы их частное производство и частную собственность перевести в товарищескую, но не насильственным путем, а посредством примера и предложения общественной помощи для этой цели. И тогда у нас, конечно, будет достаточно средств, чтобы доказать крестьянину все преимущества такого перехода, преимущества, которые и теперь уже должны быть ему разъясняемы» (Энгельс: «К аграрному вопросу на Западе», изд. Алексеевой, стр. 17, рус. пер. с ошибками. Оригинал в «Neue Zeit»)[47].

Тактика классовой борьбы пролетариата

Выяснив еще в 1844–1845 гг. один из основных недостатков старого материализма, состоящий в том, что он не умел понять условий и оценить значения революционной практической деятельности, Маркс в течение всей своей жизни, наряду с теоретическими работами, уделял неослабное внимание вопросам тактики классовой борьбы пролетариата. Громадный материал дают в этом отношении все сочинения Маркса и изданная в 1913 г. четырехтомная переписка его с Энгельсом в особенности. Материал этот далеко еще не собран, не сведен вместе, не изучен и не разработан. Поэтому мы должны ограничиться здесь лишь самыми общими и краткими замечаниями, подчеркивая, что без этой стороны материализма Маркс справедливо считал его половинчатым, односторонним, мертвенным. Основную задачу тактики пролетариата Маркс определял в строгом соответствии со всеми посылками своего материалистически-диалектического миросозерцания. Лишь объективный учет всей совокупности взаимоотношений всех без исключения классов данного общества, а следовательно, и учет объективной ступени развития этого общества и учет взаимоотношений между ним и другими обществами может служить опорой правильной тактики передового класса. При этом все классы и все страны рассматриваются не в статическом, а в динамическом виде, т. е. не в неподвижном состоянии, а в движении (законы которого вытекают из экономических условий существования каждого класса). Движение в свою очередь рассматривается не только с точки зрения прошлого, но и с точки зрения будущего и притом не в пошлом понимании «эволюционистов», видящих лишь медленные изменения, а диалектически: «20 лет равняются одному дню в великих исторических развитиях, – писал Маркс Энгельсу, – хотя впоследствии могут наступить такие дни, в которых сосредоточивается по 20 лет» (т. III, с. 127 «Переписки»)[48]. На каждой ступени развития, в каждый момент тактика пролетариата должна учитывать эту объективно неизбежную диалектику человеческой истории, с одной стороны, используя для развития сознания, силы и боевой способности передового класса эпохи политического застоя или черепашьего, так называемого «мирного», развития, а с другой стороны, ведя всю работу этого использования в направлении «конечной цели» движения данного класса и создания в нем способности к практическому решению великих задач в великие дни, «концентрирующие в себе по 20 лет». Два рассуждения Маркса особенно важны в данном вопросе, одно из «Нищеты философии» по поводу экономической борьбы и экономических организаций пролетариата, другое из «Коммунистического Манифеста» по поводу политических задач его. Первое гласит: «Крупная промышленность скопляет в одном месте массу неизвестных друг другу людей. Конкуренция раскалывает их интересы. Но охрана заработной платы, этот общий интерес по отношению к их хозяину, объединяет их одной общей идеей сопротивления, коалиции… Коалиции, вначале изолированные, формируются в группы, и охрана рабочими их союзов против постоянно объединенного капитала становится для них более необходимой, чем охрана заработной платы… В этой борьбе – настоящей гражданской войне – объединяются и развиваются все элементы для грядущей битвы. Достигши этого пункта, коалиция принимает политический характер»[49]. Здесь перед нами программа и тактика экономической борьбы и профессионального движения на несколько десятилетий, для всей долгой эпохи подготовки сил пролетариата «для грядущей битвы». С этим надо сопоставить многочисленные указания Маркса и Энгельса на примере английского рабочего движения, как промышленное «процветание» вызывает попытки «купить рабочих» (I, 136, «Переписка с Энгельсом»)[50], отвлечь их от борьбы, как это процветание вообще «деморализует рабочих» (II, 218); как «обуржуазивается» английский пролетариат – «самая буржуазная из всех наций» (английская) «хочет, видимо, привести дело в конце концов к тому, чтобы рядом с буржуазией иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат» (II, 290)[51]; как исчезает у него «революционная энергия» (III, 124); как придется ждать более или менее долгое время «избавления английских рабочих от их кажущегося буржуазного развращения» (III, 127); как недостает английскому рабочему движению «пыла чартистов» (1866; III, 305)[52]; как английские вожди рабочих создаются по типу серединки «между радикальным буржуа и рабочим» (о Голиоке, IV, 209); как, в силу монополии Англии и пока эта монополия не лопнет, «ничего не поделаешь с британскими рабочими» (IV, 433)[53]. Тактика экономической борьбы в связи с общим ходом (и исходом) рабочего движения рассматривается здесь с замечательно широкой, всесторонней, диалектической, истинно революционной точки зрения.

«Коммунистический Манифест» о тактике политической борьбы выдвинул основное положение марксизма: «коммунисты борются во имя ближайших целей и интересов рабочего класса, но в то же время они отстаивают и будущность движения»[54]. Во имя этого Маркс в 1848 г. поддерживал в Польше партию «аграрной революции», «ту самую партию, которая вызвала краковское восстание 1846 года»[55]. В Германии 1848–1849 гг. Маркс поддерживал крайнюю революционную демократию и никогда впоследствии не брал назад сказанного им тогда о тактике. Немецкую буржуазию он рассматривал как элемент, который «с самого начала был склонен к измене народу» (только союз с крестьянством мог бы дать буржуазии цельное осуществление ее задач) «и к компромиссу с коронованными представителями старого общества». Вот данный Марксом итоговый анализ классового положения немецкой буржуазии в эпоху буржуазно-демократической революции, анализ, являющийся, между прочим, образчиком материализма, рассматривающего общество в движении и притом не только с той стороны движения, которая обращена назад: «… без веры в себя, без веры в народ; ворча перед верхами, дрожа перед низами;… напуганная мировой бурей; нигде с энергией, везде с плагиатом;… без инициативы;… окаянный старик, осужденный на то, чтобы в своих старческих интересах руководить первыми порывами молодости молодого и здорового народа…» («Новая Рейнская Газета» 1848 г., см. «Литературное Наследство», т. III, 212 стр.)[56]. Около 20 лет спустя в письме к Энгельсу (III, 224) Маркс объявлял причиной неуспеха революции 1848 г. то, что буржуазия предпочла мир с рабством одной уже перспективе борьбы за свободу. Когда кончилась эпоха революций 1848–1849 гг., Маркс восстал против всякой игры в революцию (Шаппер – Виллих и борьба с ними), требуя уменья работать в эпоху новой полосы, готовящей якобы «мирно» новые революции. В каком духе требовал Маркс ведения этой работы, видно из следующей его оценки положения в Германии в наиболее глухое реакционное время в 1856 году: «Все дело в Германии будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-либо вторым изданием крестьянской войны» («Переписка с Энгельсом», II, 108)[57]. Пока демократическая (буржуазная) революция в Германии была не закончена, все внимание в тактике социалистического пролетариата Маркс устремлял на развитие демократической энергии крестьянства. Лассаля он считал совершающим «объективно измену рабочему движению на пользу Пруссии» (III, 210), между прочим, именно потому, что Лассаль мирволил помещикам и прусскому национализму. «Подло, – писал Энгельс в 1865 г., обмениваясь мыслями с Марксом по поводу предстоящего общего выступления их в печати, – в земледельческой стране нападать от имени промышленных рабочих только на буржуа, забывая о патриархальной «палочной эксплуатации» сельских рабочих феодальным дворянством» (III, 217)[58]. В период 1864–1870 гг., когда подходила к концу эпоха завершения буржуазно-демократической революции в Германии, эпоха борьбы эксплуататорских классов Пруссии и Австрии за тот или иной способ завершения этой революции сверху, Маркс не только осуждал Лассаля, заигрывавшего с Бисмарком, но и поправлял Либкнехта, впадавшего в «австрофильство» и в защиту партикуляризма; Маркс требовал революционной тактики, одинаково беспощадно борющейся и с Бисмарком и с австрофилами, тактики, которая не подлаживалась бы к «победителю» – прусскому юнкеру, а немедленно возобновляла революционную борьбу с ним и на почве, созданной прусскими военными победами («Переписка с Энгельсом», III, 134, 136, 147, 179, 204, 210, 215, 418, 437, 440–441)[59]. В знаменитом обращении Интернационала от 9 сентября 1870 г. Маркс предупреждал французский пролетариат против несвоевременного восстания[60], но, когда оно все же наступило (1871 г.), Маркс с восторгом приветствовал революционную инициативу масс, «штурмовавших небо» (письмо Маркса к Кугельману)[61]. Поражение революционного выступления в этой ситуации, как и во многих других, было, с точки зрения диалектического материализма Маркса, меньшим злом в общем ходе и исходе пролетарской борьбы, чем отказ от занятой позиции, сдача без боя: такая сдача деморализовала бы пролетариат, подрезала бы его способность к борьбе. Вполне оценивая использование легальных средств борьбы в эпохи политического застоя и господства буржуазной легальности, Маркс в 1877–1878 г., после того как издан был исключительный закон против социалистов[62], резко осуждал «революционную фразу» Моста, но не менее, если не более резко обрушивался на оппортунизм, овладевший тогда на время официальной социал-демократической партией, не проявившей сразу стойкости, твердости, революционности, готовности перейти к нелегальной борьбе в ответ на исключительный закон («Письма Маркса к Энгельсу», IV, 397, 404, 418, 422, 424.[63] Ср. также письма к Зорге).

Литература

Полное собрание сочинений и писем Маркса не издано еще до сих пор. На русский язык переведена большая часть произведений Маркса, чем на какой-либо другой язык. Нижеследующий перечень этих произведений составлен в хронологическом порядке. К 1841 году относится диссертация Маркса о философии Эпикура (вошла в посмертное издание – «Литературное Наследство», о нем нише). В этой диссертации Маркс стоит еще вполне на идеалистически-гегельянской точке зрения. К 1842 году относятся статьи Маркса в «Рейнской Газете» (Кёльн), в особенности критика прений о свободе печати в шестом рейнском ландтаге, затем по поводу законов о краже леса, далее: защита освобождения политики от теологии и др. (вошли частью в «Литературное Наследство»). Здесь намечается переход Маркса от идеализма к материализму и от революционного демократизма к коммунизму. В 1844 г. выходит в Париже под редакцией Маркса и Арнольда Руге «Немецко-Французский Ежегодник», где вышеуказанный переход совершается окончательно. Особенно замечательны статьи Маркса: «Введение в критику гегелевской философии права» (кроме «Литературного Наследства» есть отдельное издание брошюркой) и «К еврейскому вопросу» (тоже; брош. в изд. «Знание», «Дешевая библиотека» № 210). В 1845 году Маркс и Энгельс издают вместо (во Франкфурте-на-Майне) брошюру: «Святое семейство. Против Бруно Бауэра и Ко» (кроме «Литературного Наследства» есть по-русски два отдельных издания брошюрой, в изд. «Нового Голоса», СПБ. 1906, и «Вестника Знания», СПБ. 1907 г.). К весне 1845 г. относятся тезисы Маркса о Фейербахе (напечатаны в приложении к брошюре Фр. Энгельса: «Людвиг Фейербах»; есть русский перевод). В 1845–1847 гг. Маркс писал ряд статей (большей частью не собранных, не переизданных и не переведенных на русский) в газетах: «Vorwärts», – изд. в Париже, «Brüsseler Deutsche Zeitung» (1847), «Das Westphälische Dampfboot» (Bielefeld, 1845–1848), «Der Gesellschaftsspiegel» (1846, Elberfeld). К 1847 году относится изданное в Брюсселе и Париже основное сочинение Маркса против Прудона: «Нищета философии. Ответ на «Философию нищеты» г-на Прудона» (по-русски три издания «Нового Мира», одно Г. Львовича, одно Алексеевой, одно «Просвещения», все в 1905–1906 гг.). В 1848 г. издана в Брюсселе «Речь о свободе торговли» (есть русский перевод) и затем в Лондоне, в сотрудничестве с Фр. Энгельсом, знаменитый, переведенный едва ли не на все языки Европы и частью других стран мира, «Манифест Коммунистической партии» (русский перевод около 8 изданий 1905–1906 гг., «Молота», «Колокола», Алексеевой и др., большей частью конфискованных, под разными названиями: «Коммунистический Манифест», «О коммунизме», «Общественные классы и коммунизм», «Капитализм и коммунизм», «Философия истории»; полный и наиболее точный перевод этого, а равно и других произведений Маркса см. в заграничных изданиях большей частью группы «Освобождение труда»). С 1 июня 1848 по 19 мая 1849 выходила в Кёльне «Новая Рейнская Газета», главным редактором которой фактически был Маркс. Многочисленные статьи Маркса в этой газете, доныне остающейся лучшим, непревзойденным органом революционного пролетариата, не собраны и не переизданы полностью. Наиболее важные вошли в «Литературное Наследство». Отдельной брошюрой многократно издавались статьи Маркса из этой газеты «Наемный труд и капитал» (по-русски 4 издания, Козмана, «Молота», Мягкова и Львовича, 1905–1906 гг.). Из той же газеты: «Либералы у власти» (изд. «Знание», «Дешев. Библ.» № 272. СПБ. 1906). В 1849 г. Маркс издал в Кёльне «Два политические процесса» (две защитительные речи Маркса, оправданного судом присяжных по обвинениям в преступлении печати и в призыве к вооруженному сопротивлению правительству. Русский перевод 5 изданий 1905–1906 гг., Алексеевой, «Молота», Мягкова, «Знания», «Нового Мира»). В 1850 г. Маркс издал в Гамбурге 6 №№ журнала: «Новая Рейнская Газета». Важнейшие статьи отсюда вошли в «Литературное Наследство». Особенно замечательны переизданные Энгельсом в 1895 г. брошюрой статьи Маркса: «Классовая борьба во Франции с 1848 до 1850 г.» (русский перевод, изд. М. Малых, «Библ.» № 59–60; также в сборнике: «Собрание исторических работ», пер. Базарова и Степанова, изд. Скирмунта, СПБ. 1906 г., тоже: «Мысли и взгляды о жизни XX века», СПБ. 1912 г.). В 1852 г. в Нью-Йорке вышла брошюра Маркса: «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (русский перевод в только что названных сборниках). В том же году в Лондоне: «Разоблачения относительно кёльнского процесса коммунистов» (русск. пер.: «Кёльнский процесс коммунаров», № 43 «Популярно-Научной Библиотеки», СПБ. 1906, 28 окт.). С августа 1851 по 1862 г.{85} Маркс был постоянным сотрудником нью-йоркской газеты «Трибуна» («The New York Tribune»), где многие из его статей появились без подписи, как редакционные. Особенно замечательны статьи: «Революция и контрреволюция в Германии», переизданные, после смерти Маркса и Энгельса, в немецком переводе (русский перевод в двух сборниках, пер. Базарова и Степанова, затем отдельной брошюрой пять изданий 1905–1906 гг., Алексеевой, «Общественной Пользы», «Нового Мира», «Всеобщей Библиотеки» и «Молота»). Некоторые из статей Маркса в «Трибуне» изданы были в Лондоне отдельными брошюрами, напр., о Пальмерстоне в 1856 г., «Разоблачения относительно дипломатической истории XVIII века» (о постоянной корыстной зависимости английских министров либеральной партии от России) и др. После смерти Маркса его дочь Элеонора Эвелинг издала ряд статей его из «Трибуны» по восточному вопросу под заглавием: «The Eastern Question». London. 1897. («Восточный вопрос».) Часть переведена на русский: «Война и революция». Вып. I. Маркс и Энгельс: «Неизданные статьи (1852, 1853, 1854 гг.)». Харьков. 1919. (Библ. «Наша Мысль».) С конца 1854 г. и в течение 1855 г. Маркс сотрудничал в газете «Neue Oder-Zeitung», а в 1861–1862 гг. в венской газете «Presse». Статьи эти не собраны и лишь частью появлялись в «Neue Zeit», как и многие письма Маркса. То же относится к статьям Маркса из газеты «Das Volk» (Лондон. 1859 г.) относительно дипломатической истории итальянской войны 1859 г. В 1859 г. в Берлине вышло сочинение Маркса: «К критике политической экономии» (русский перевод, М. 1896 г., под ред. Мануйлова, и СПБ. 1907 г., перевод Румянцева). В 1860 г. в Лондоне вышла брошюра Маркса «Herr Vogt» («Г-н Фогт»).

В 1864 г. в Лондоне вышло написанное Марксом «Обращение Международного товарищества рабочих» (есть русский перевод). Маркс был автором многочисленных манифестов, обращений и резолюций Генерального совета Интернационала. Весь этот материал далеко еще не разработан и даже не собран. Первым приступом к этой работе является книга Г. Иэкка: «Интернационал» (русский перевод СПБ. 1906, изд. «Знание»), где напечатаны, между прочим, некоторые письма Маркса и составленные им проекты постановлений. К числу написанных Марксом документов Интернационала относится манифест Генерального совета по поводу Парижской Коммуны, вышедший в 1871 г. в Лондоне отдельной брошюрой под заглавием: «Гражданская война во Франции» (рус. пер. под ред. Ленина, изд. «Молота» и др. изд.). К эпохе 1862–1874 гг. относится переписка Маркса с членом Интернационала Кугельманом (два издания в рус. пер., одно перевод А. Гойхбарга, другое под ред. Ленина). В 1867 г. в Гамбурге вышло в свет главное сочинение Маркса: «Капитал. Критика политической экономии». Т. I. Второй и третий тома изданы после смерти Маркса Энгельсом в 1885 и 1894 гг. Русский перевод: т. I – пять изданий (два в пер. Даниельсона, 1872 и 1898 гг., два в пер. Е. А. Гурвич и Л. М. Зака под ред. Струве, 1-е изд. – 1899, 2-е – 1905, одно под ред. Базарова и Степанова). Тт. II и III вышли в пер. Даниельсона (менее удовлетворительный) и в переводе под ред. Базарова и Степанова (лучший). В 1876 г. Маркс принял участие в составлении книги Энгельса «Анти-Дюринг» («Herrn Eugen Dührings Umwälzung der Wissenschaft»), просмотрев в рукописи все сочинение и написав целиком главу, посвященную истории политической экономии.

Затем, после смерти Маркса были изданы следующие его произведения: «Критика Готской программы» (СПБ. 1906 г., по-немецки в «Neue Zeit», 1890/91, № 18). «Заработная плата, цена и прибыль» (доклад, читанный 26 июня 1865 г. «Neue Zeit», XVI, 1897/98, русский перевод в изд. «Молот» 1906 г. и Львовича 1905 г.). «Литературное Наследство К. Маркса, Фр. Энгельса и Ф. Лассаля», 3 тома. Штутгарт. 1902. (Русский перевод под ред. Аксельрода и др. 2 тт. СПБ. 1908. I том еще под ред. Е. Гурвич, М. 1907. Отдельно изданы письма Лассаля к Марксу, входят в «Литературное Наследство».) «Письма К. Маркса, Ф. Энгельса и др. к Зорге» (два изд. по-русски, одно под ред. Аксельрода, другое – с пред. Ленина, изд. Дауге). «Теории прибавочной стоимости», 3 тт. в 4-х частях, Штутгарт, 1905–1910, изданная Каутским рукопись четвертого тома «Капитала» (русск. пер. только первого тома в трех изданиях: СПБ. 1906, под ред. Плеханова; Киев, 1906, под ред. Железнова; Киев, 1907, под ред. Тучапского). В 1913 г. вышли в Штутгарте 4 больших тома «Переписки К. Маркса и Фр. Энгельса», содержащие 1386 писем за период времени с сентября 1844 по 10 января 1883 года и дающие массу в высшей степени ценного материала к изучению биографии и воззрений К. Маркса. В 1917 г. вышли 2 тома Маркса и Энгельса: «Статьи 1852–1862 гг. (по-немецки). В заключение по поводу этого перечня произведений Маркса необходимо оговориться, что сюда не вошли еще некоторые из более мелких статей и отдельных писем, помещавшихся большей частью в «Neue Zeit», «Vorwärts» и др. периодических соц.-дем. изданиях на немецком языке; несомненно также, что не полон и список всех переводов Маркса на русский язык, особенно брошюр в 1905–1906 гг.

Литература о Марксе и марксизме необычайно велика. Мы отметим лишь наиболее существенное, разделяя авторов на три главные отдела: марксистов, стоящих в существенном на точке зрения Маркса; буржуазных писателей, по существу враждебных марксизму, и ревизионистов, якобы признающих те или иные основы марксизма, а на деле заменяющих его буржуазными воззрениями. Как своеобразно русскую разновидность ревизионизма следует рассматривать народническое отношение к Марксу. В. Зомбарт в своем «Ein Beitrag zur Bibliographie des Marxismus» (Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, XX, 2. Heft, 1905, S.S. 413–430) приводит 300 названий в далеко не полном списке. Для пополнения его см. «Neue Zeit», указатели за 1883–1907 гг. и последующие годы. Затем см. Josef Stammhammer: «Bibliographie des Sozialismus und Kommunismus». Bd. I–III. Jena (1893–1909). Далее для детальной библиографии марксизма можно указать еще: «Bibliographie der Sozialwissenschaften». Berlin. Jahrgang 1, 1905 u. ff. См. также Η. А. Рубакин, «Среди книг» (т. II, 2-е изд.). Мы приводим здесь лишь наиболее существенное. По вопросу о биографии Маркса следует указать прежде всего на статьи Фр. Энгельса в «Volkskalender», изданном Бракке в Брауншвейге в 1878 г., и в «Handwörterbuch der Staatswissenschaften». Bd. 6, S. 600–603. W. Liebknecht: «Karl Marx zum Gedächtniss». Nürnb. 1896. Lafargue: «K. Marx. Persönliche Erinnerungen». В. Либкнехт: «Карл Маркс». 2 изд. СПБ. 1906. П. Лафарг: «Мои воспоминания о К. Марксе». Одесса. 1905. (См. ориг. в «Neue Zeit», IX, I.) «Памяти К. Маркса». СПБ. 1908, стр. 410, сборник статей Ю. Невзорова, Н. Рожкова, В. Базарова, Ю. Стеклова, А. Финна-Енотаевского, П. Румянцева, К. Реннера, Г. Ролланд-Гольст, В. Ильина, Р. Люксембург, Г. Зиновьева, Ю. Каменева, П. Орловского и М. Таганского. Фр. Меринг: «Карл Маркс». Обширная биография Маркса на английском языке, составленная американским социалистом Спарго (Spargo: «К. Marx, his life and work». London, 1911), неудовлетворительна. Общий обзор деятельности Маркса см. К. Kautsky: «Die historische Leistung von К. Marx. Zum 25. Todestag des Meisters». Berlin. 1908. Русск. перевод: «К. Маркс и его историческое значение». СПБ., 1908. Ср. также популярную брошюру Klara Zetkin: «К. M. und sein Lebenswerk» (1913). Воспоминания о Марксе: Анненкова в «Вестнике Европы», 1880, № 4 (и «Воспоминания», т. III. «Замечательное десятилетие». СПБ. 1882) и Карла Шурца в «Русском Богатстве». 1906, № 12; М. Ковалевского в «Вестнике Европы», 1909, VI и ел.

По вопросу о философии марксизма и об историческом материализме лучшее изложение у Г. В. Плеханова: «За 20 лет». СПБ. 1909, 3-е изд.; «От обороны к нападению». СПБ. 1910; «Основные вопросы марксизма». СПБ. 1908; «Критика наших критиков». СПБ. 1906; «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». СПБ. 1908, и др. соч. Антонио Лабриола: «К вопросу о материалистическом взгляде на историю». СПБ. 1898. Его лее: «Исторический материализм и философия». СПБ. 1906. Фр. Меринг: «Об историческом материализме». СПБ. 1906 (2 изд.: «Просвещения» и «Молота»). Его лее: «Легенда о Лессинге». СПБ. 1908 («Знание»). Ср. также (немарксист) Ш. Андлер: «Коммунистический Манифест. История, введение, комментарий». СПБ. 1906. См. также «Исторический материализм». СПБ. 1908, сборник статей Энгельса, Каутского, Лафарга и мн. др. Л. Аксельрод: «Философские очерки. Ответ философским критикам исторического материализма». СПБ. 1906. Специальная защита неудачных отступлений Дицгена от марксизма у Е. Untermann: «Die logischen Mängel des engeren Marxismus». München. 1910 (753 стр. – обширный, но несерьезный труд). Hugo Riekes: «Die philosophische Wurzel des Marxismus» в «Zeitschrift für die gesamte Staatswissenschaft», 62. Jahrgang, 1906, 3. Heft, S. 407–432, интересная работа противника марксовых взглядов, показывающего их философскую цельность с точки зрения материализма. Benno Erdmann: «Die philosophischen Voraussetzungen der materialistischen Geschichtsauffassung» в «Jahrbuch für Gesetzgebung, Verwaltung und Volkswirtschaft» (Schmollers Jahrbuch). 1907, 3. Heft, S. 1–56 очень полезная формулировка некоторых основных положений философского материализма Маркса и свод возражений с ходячей точки зрения кантианства и агностицизма вообще. R. Stammler: «Wirtschaft und Recht nach der materialistischen Geschichtsauffassung». 2 изд. Lpz. 1906 (кантианец). Вольтман: «Исторический материализм», рус. перевод, 1901 г. (также кантианец). Форлендер: «Кант и Маркс». СПБ. 1909 (тоже). Ср. также полемику между А. Богдановым, В. Базаровым и др. («Очерки по философии марксизма», СПБ. 1908. А. Богданов: «Падение великого фетишизма». М. 1909 и др. соч.) и В. Ильиным («Материализм и эмпириокритицизм». Москва. 1909). По вопросу об историческом материализме и этике: К. Каутский: «Этика и материалистическое понимание истории». СПБ. 1906 и многочисленные другие произведения Каутского. Затем Boudin: «Das theoretische System von К. Marx». Stuttg. 1909 (Л. Б. Будин: «Теоретическая система К. Маркса в свете новейшей критики», перев. с английск. под ред. В. Засулич. СПБ. 1908). Hermann Gorter: «Der historische Materialismus», 1909. Из сочинений противников марксизма укажем: Туган-Барановского: «Теоретические основы марксизма». СПБ. 1907. С. Прокопович: «К критике Маркса». СПБ. 1901. Hammacher: «Das philosophischökonomische System des Marxismus» (Lpz. 1910, стр. 730 – собрание цитат). В. Зомбарт: «Социализм и социальное движение в XIX в.». СПБ. Мах Adler (кантианец): «Kausalität und Teleologie» (Wien. 1909: «Marx-Studien») и «Marx als Denker».

Достойна внимания книга идеалиста гегельянца Giov. Gentile: «La philosophia di Marx» (Pisa. 1899) – автор отмечает некоторые важные стороны материалистической диалектики Маркса, обычно ускользающие от внимания кантианцев, позитивистов и т. п., – и Levy: «Feuerbach» – об одном из главнейших философских предшественников Маркса. Полезный свод цитат из ряда сочинений Маркса у Чернышева: «Памятная книжка марксиста». СПБ. («Дело») 1908. По вопросу об экономическом учении Маркса: К. Каутский: «Экономическое учение Маркса» (многочисленные русск. издания), его же: «Аграрный вопрос», «Эрфуртская программа» и многочисленные брошюры. Ср. еще Бернштейн: «Экономическое учение Маркса». 3-й том «Капитала» (русск. перев. 1905); Габриэль Девиль: «Капитал» (изложение I тома «Капитала», русский перевод 1907). Представителем так называемого ревизионизма среди марксистов по аграрному вопросу является Э. Давид: «Социализм и сельское хозяйство» (рус. перев. СПБ. 1902). Критику ревизионизма см. у В. Ильина: «Аграрный вопрос», ч. I. СПБ. 1908. См. также В. Ильин: «Развитие капитализма в России». 2-е изд. СПБ. 1908, и его же: «Экономические этюды и статьи». СПБ. 1899. В. Ильин: «Новые данные о законах развития капитализма в земледелии», вып. I. 1917. Применение взглядов Маркса, с некоторыми отступлениями, к новейшим данным об аграрных отношениях во Франции у Compère-Morel: «La question agraire et le socialisme en France». Paris. 1912 (455 стр.). Дальнейшее развитие экономических взглядов Маркса в применении к новейшим явлениям хозяйственной жизни см. у Гильфердинга: «Финансовый капитал». СПБ. 1911. (Исправление существенных неправильностей во взглядах автора на теорию стоимости см. у Каутского в «Neue Zeit»: «Gold, Papier und Ware» – «Золото, бумажные деньги и товары» – 30, I; 1912, S. 837, 886.) В. Ильин: «Империализм, как новейший этап капитализма». 1917 г. В существенных пунктах отступает от марксизма П. Маслов: «Аграрный вопрос» (2 тт.) и «Теория развития народного хозяйства» (СПБ. 1910 г.). Критику некоторых из этих отступлений см. у Каутского в «Neue Zeit», XXIX, 1, 1911, статья: «Мальтузианизм и социализм».

Критика экономического учения Маркса с точки зрения широко распространенной среди буржуазных профессоров теории «предельной полезности»: Böhm-Bawerk: «Zum Abschluss des Marxschen Systems» (Brl. 1896 в «Staatswiss. Arbeiten», Festgabe für K. Knies). Есть русск. перевод: СПБ. 1897, «Теория Маркса и ее критика», и его же «Kapital und Kapitalzins», 2 изд. Insbr. 1900–1902, 2 т. («Капитал и прибыль». СПБ. 1909). Далее см.: Riekes: «Wert und Tauschwert» (1899); ν. Bortkiewicz: «Wertrechnung u. Preisrechnung im Marxschen System» (Archiv f. Sozialw., 1906–1907); Leo v. Buch: «Über die Elemente d. polit. Ökonomie. I. Th. Die Intensität d. Arbeit, Wert u. Preis» (изд. также по-русски). Разбор критики Бём-Баверка с марксистской точки зрения: Hilferding: «Böhm-Bawerks Marx-Kritik» («Marx-Studien», Bd. I. Wien, 1904) и более мелкие статьи в «Neue Zeit».

По вопросу о двух главных направлениях в истолковании и развитии марксизма, – «ревизионистском» и радикальном («ортодоксальном»), см. Эд. Бернштейн: «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии» (нем. ориг. Stuttg. 1899; рус. пер. «Историч. материализм», СПБ. 1901. «Социальные проблемы», М. 1901), ср. также его же: «Очерки из истории и теории социализма». СПБ. 1902. Ответ ему: К. Каутский: «Бернштейн и с.-д. программа» (нем. ориг. Stuttg. 1899. Рус. пер. 4 издания 1905–1906 гг.). Из французской марксистской литературы: Jules Guesde: «Quatre ans de lutte des classes», «En garde!», «Questions d'hier et d'aujourd'hui» (Paris, 1911); P. Laforgue: «Le déterminisme économique de K. Marx» (Paris, 1909). Ant. Pannekoek: «Zwei Tendenzen in der Arbeiter-Bewegung».

По вопросу о марксовой теории накопления капитала новая работа Rosa Luxemburg: «Die Akkumulation des Kapitals» (Вri. 1913) и разбор ее неправильного толкования теории Маркса у Otto Bauer: «Die Akkumulation des Kapitals» («Neue Zeit», 31 т., 1913, I, S.S. 831 u. 862). Eckstein в «Vorwärts», 1913 и Раппекоек в «Bremer Bürger-Zeitung», 1913.

Из старой русской литературы о Марксе: В. Чичерин: «Немецкие социалисты» в «Сборнике государственных знаний» Безобразова, СПБ. 1888, и «История политических учений», ч. 5. М. 1902, стр. 156. Ответ Зибера: «Немецкие экономисты сквозь очки г. Чичерина» в «Собрании сочинений» т. II, СПБ. 1900. Л. Слонимский: «Экономическое учение К. Маркса». СПБ. 1898. Н. Зибер: «Давид Рикардо и К. Маркс в их общественно-экономических исследованиях». СПБ. 1885 и «Собр. сочинений», 2 тома, СПБ. 1900. Рецензия И. Кауфмана (И. К – на) на «Капитал» в «Вестнике Европы» 1872, № 5 – замечательна тем, что Маркс в послесловии ко 2-му изданию «Капитала» цитировал рассуждения И. К – на, признавая их правильным изложением своего материалистически-диалектического метода.

Русские народники о марксизме: Н. К. Михайловский в «Русском Богатстве» 1894, № 10; 1895, №№ 1 и 2, перепеч. в собр. соч. – по поводу «Критических заметок» П. Струве (СПБ. 1894), разобранных с марксистской точки зрения К. Тулиным (В. Ильин) в «Материалах к характеристике нашего хозяйственного развития» (СПБ. 1895, уничтожено цензурой), перепечатано у В. Ильина: «За 12 лет». СПБ. 1908. Далее, из народнической литературы: В. В.: «Наши направления». СПБ. 1892. Его лее: «От 70-х годов к 900-ым». СПБ. 1907. Николай – он: «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства». СПБ. 1893. В. Чернов: «Марксизм и аграрный вопрос». СПБ. 1906. Его лее: «Философские и социологические этюды». СПБ. 1907.

Кроме народников отметим еще: Н. Кареев: «Старые и новые этюды об историческом материализме». СПБ. 1896. 2-е изд. 1913 г. под заглавием: «Критика экономического материализма». Масарик: «Философские и социологические основания марксизма». М. 1900. Кроче: «Исторический материализм и марксистская экономия». СПБ. 1902.

Для правильной оценки взглядов Маркса безусловно необходимо знакомство с произведениями его ближайшего единомышленника и сотрудника Фридриха Энгельса. Нельзя понять марксизм и нельзя цельно изложить его, не считаясь со всеми сочинениями Энгельса.

Критика Маркса с точки зрения анархизма см. у В. Черкезова: «Доктрины марксизма». СПБ. 1905, 2 части; В. Текер: «Вместо книги». М. 1907. Синдикалист Сорель: («Социальные очерки современной экономии». М. 1908.

Примечания

1

Статью «Карл Маркс (Краткий биографический очерк с изложением марксизма)» В. И. Ленин написал для самого популярного в то время в России Энциклопедического словаря Гранат. В предисловии к изданию этой статьи отдельной брошюрой в 1918 году Ленин по памяти указывает дату написания статьи – 1913 год. Фактически он приступил к работе над статьей весной 1914 года в Поронине; однако, будучи чрезвычайно занят руководством деятельностью партии и газетой «Правда», Ленин был вынужден прервать ее. В письме в редакцию изданий Гранат 8 (21) июля 1914 года он писал: «К моему величайшему сожалению, ряд совершенно исключительных и непредвидимых обстоятельств… заставил меня в самом начале перервать начатую статью о Марксе, и я, после ряда безуспешных попыток найти время для ее продолжения, должен был придти к выводу, что не могу сделать работы до осени. Приношу свое глубокое извинение и выражаю надежду, что редакция вашего столь полезного издания успеет найти другого марксиста и получить от него статью к сроку» (Сочинения, 4 изд., том 35, стр. 114). Секретарь редакции изданий Гранат 12 (25) июля ответил В. И. Ленину: «Ваше сегодняшнее письмо, почти равносильное отказу от статьи Маркс и марксизм, нас повергло в большое смущение… Перебирая не только русские имена, но и заграничные, мы не находим автора. Мы очень, очень просим Вас сохранить за собой эту статью. Может соображения о той большой важности, которую в настоящее время для демократической аудитории Словаря могла бы иметь Ваша статья, соображения, которые, вероятно, определили Ваше первоначальное согласие, окажутся все же и теперь решающими и сохранят за нами Ваше обещание. Мы готовы на следующие облегчения, на значительную отсрочку: до 15 августа и на выделение, если Вы сочтете его удобным, вопроса о меновой ценности, с которой мы могли бы еще несколько повременить. Могли бы лишнюю неделю обождать и с библиографией. Мы хотели бы еще и еще раз со всей убедительностью просить Вас не отказываться от нее, вместе с нами видя в такой статье ценное и нужное дело» (Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС).

В. И. Ленин согласился продолжать работу над статьей, но вскоре началась война и он был арестован австрийскими властями. Только в сентябре, переехав в Берн, Ленин вновь принялся за работу над статьей и закончил ее в первой половине ноября. В письме в редакцию изданий Гранат 4 (17) ноября он писал: «Сегодня я отправил Вам заказной бандеролью статью для словаря о Марксе и марксизме. Не мне судить, насколько мне удалось решить трудную задачу втиснуть изложение в рамки 75 тысяч букв или около того. Замечу, что литературу приходилось усиленно сжимать (15 000 было ультимативно), и я должен был выбирать существенное разных направлений (конечно, с преобладанием за Маркса)» (Сочинения, 4 изд., том 35, стр. 131).

Статья «Карл Маркс» в неполном виде была напечатана в 1915 году в 28 томе Энциклопедического словаря (7-е издание) за подписью В. Ильин. По цензурным условиям редакция словаря не напечатала два раздела статьи: «Социализм» и «Тактика классовой борьбы пролетариата» и внесла ряд изменений в текст статьи. В конце статьи была напечатана, в виде приложения, «Библиография марксизма».

В 1918 году статья была напечатана издательством «Прибой» отдельной брошюрой по тексту Энциклопедического словаря, но без «Библиографии марксизма». К этому изданию Ленин написал предисловие, которое печатается в настоящем томе.

Впервые полный текст статьи по рукописи был напечатан в 1925 году в сборнике В. И. Ленин. «Маркс, Энгельс, марксизм», изданном Институтом Ленина при ЦК КПСС. В настоящем томе в разделе «Подготовительные материалы» печатается также план статьи «Карл Маркс» (см. стр. 358–361).

2

К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма, 1953, стр. 86.

3

Ф. Энгельс. «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 348).

4

Имеется в виду библиография, составленная В. И. Лениным к статье «Карл Маркс» (см. настоящий том, стр. 82–93).

5

Речь идет о статье К. Маркса «Оправдание мозельского корреспондента» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 1, стр. 187–217).

6

К. Маркс. «К критике гегелевской философии права. Введение» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 1, стр. 422).

7

Имеется в виду буржуазная революция во Франции в феврале 1848 года.

8

Речь идет о буржуазной революции в Германии и Австрии, начавшейся в марте 1848 года.

9

Речь идет о народной демонстрации в Париже, организованной партией мелкой буржуазии («Гора») в знак протеста против нарушения президентом и большинством Законодательного собрания конституционных порядков, установленных революцией 1848 года. Демонстрация была разогнана правительством.

10

В. И. Ленин имеет в виду издание переписки К. Маркса и Ф. Энгельса, вышедшее в свет в Германии в сентябре 1913 года в четырех томах под названием «Der Briefwechsel zwischen Friedrich Engels und Karl Marx 1844 bis 1883», herausgegeben von A. Bebel und Ed. Bernstein. Vier Bände, Stuttgart, 1913 («Переписка Фридриха Энгельса и Карла Маркса с 1844 по 1883», изданная А. Бебелем и Эд. Бернштейном. Четыре тома, Штутгарт, 1913).

Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса, насчитывающая более 1500 писем, является важнейшей составной частью их теоретического наследства. Наряду с ценными биографическими сведениями она содержит богатейшие материалы, отражающие организационную и теоретическую деятельность основоположников научного коммунизма. Ленин глубоко изучал переписку Маркса и Энгельса. В Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС хранится объемистая (в 76 страниц) рукопись-тетрадь Ленина, в которой содержатся: конспект четырехтомного издания «Переписки», извлечения из важнейших в теоретическом отношении писем Маркса и Энгельса и краткий тематический указатель к конспекту. Сохранились также все четыре тома «Переписки» с пометками Ленина в тексте и на полях, сделанными разноцветными карандашами.

Конспект «Переписки» служил Ленину многие годы литературным источником и был использован им в ряде произведений «О праве наций на самоопределение», «Карл Маркс», «Империализм, как высшая стадия капитализма», «Империализм и раскол социализма», «Государство и революция», «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» и других.

В 1959 году рукопись Ленина, содержащая материалы «Переписки», была издана Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС отдельной книгой под заглавием «Конспект «Переписки К. Маркса и Ф. Энгельса 1844–1883 гг.»», в 1968 году вышло второе издание.

11

Ленин имеет в виду памфлет К. Маркса «Господин Фогт», являвшийся ответом на клеветническую брошюру бонапартистского агента К. Фогта «Мой процесс против «Allgemeine Zeitung»» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 14, стр. 395–691).

12

Имеется в виду «Учредительный манифест Международного Товарищества Рабочих» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 16, стр. 3–11).

13

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 2, стр. 139.

14

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 21.

15

Ф. Энгельс. «Анти-Дюринг», 1957, стр. 42, 56–57, 34, 24.

16

Ф. Энгельс. «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 349–350 и 352).

17

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIII, 1932, стр. 387.

18

Ф. Энгельс. «Анти-Дюринг», 1957, стр. 107, 10, 22–23.

19

Φ. Энгельс. «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (см. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 368, 343–344, 367).

20

Ф. Энгельс. «Анти-Дюринг», 1957, стр. 25.

21

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIV, 1931, стр. 5.

22

Ф. Энгельс. «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (см. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 356).

23

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 383.

24

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 13, стр. 6–7.

25

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма, 1953, стр. 179–180.

26

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 4, стр. 424–425, 433, 434.

27

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 10.

28

К. Маркс. «Капитал», т. I (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 84).

29

К. Маркс. «К критике политической экономии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 13, стр. 16).

30

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 180–181.

31

К. Маркс. «Капитал», т. I (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 177).

32

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 770, 771–773.

33

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма, 1953, стр. 126–131 и 132–133.

34

См. К. Маркс. «Капитал», т. III, 1955, стр. 812.

35

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 757.

36

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 657.

37

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 7, стр. 85–86.

38

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 8, стр. 211.

39

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 7, стр. 85.

40

См. К. Маркс. «Капитал», т. III, 1955, стр. 819, 820.

41

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 514–515.

42

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 23, стр. 500–501 и 495.

43

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 4, стр. 444.

44

К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 303–304.

45

См. Ф. Энгельс. «Анти-Дюринг», 1957, стр. 264–265.

46

К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 305.

47

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 414–415.

48

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма, 1953, стр. 139.

49

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 4, стр. 183.

50

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXI, 1932, стр. 144.

51

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXII, 1931, стр. 271 и 360.

52

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIII, 1932, стр. 142, 145 и 336.

53

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIV, 1931, стр. 252 и 529.

54

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 4, стр. 458.

55

Речь идет о национально-освободительном, демократическом восстании в Краковской республике, подчиненной с 1815 года совместному контролю Австрии, Пруссии и России. В ходе восстания повстанцы создали Национальное правительство, выпустившее манифест об отмене феодальных повинностей и обещавшее передать крестьянам в собственность земли без выкупа. В других воззваниях оно объявило о создании национальных мастерских, о повышении в них заработной платы, об установлении гражданского равенства. Однако вскоре восстание было подавлено.

«Краковская революция, – говорил К. Маркс, – дала славный пример всей Европе, отождествив национальное дело с делом демократии и с освобождением угнетенного класса» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 4, стр. 490).

56

См. К. Маркс. «Буржуазия и контрреволюция» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 6, стр. 116–117).

57

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма, 1953, стр. 86.

58

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIII, 1932, стр. 232, 239.

59

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIII, 1932, стр. 152, 154–155, 166, 199, 225–226, 232, 237–238, 461, 482, 488.

60

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 17, стр. 274–282.

61

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 443–444..

62

Исключительный закон против социалистов был введен в Германии в 1878 году правительством Бисмарка в целях борьбы с рабочим и социалистическим движением. Этим законом были запрещены все организации социал-демократической партии, массовые рабочие организации, рабочая печать, конфисковывалась социалистическая литература; социал-демократы подвергались преследованиям, высылке. В 1890 году под напором массового и все усиливавшегося рабочего движения исключительный закон против социалистов был отменен.

63

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXIV, 1931, стр. 480–481, 488, 505–506, 513, 515.

comments

Комментарии

1

— многими другими. — Ред.

2

С 18 августа и до конца сентября 1844 г. в трирском соборе был выставлен в качестве реликвии для поклонения так называемый «священный хитон Христа». Это привлекло многочисленных паломников. — Ред.

3

Речь идёт о первом совместном труде К.Маркса и Ф.Энгельса «Святое семейство, или Критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании», вышедшем в свет во Франкфурте-на-Майне в феврале 1845 г. (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.

Т. 2. С. 3—230). — Ред.

4

Созданное С.Зейлером и К.Рейнхардом весной 1845 г. в Брюсселе Немецкое газетно-корреспондентское бюро занималось распространением различных известий для немецких газет. — Ред.

5

Книга Макса Штирнера «Der Einzige und sein Eigenthum» вышла в свет в конце 1844 г. — Ред.

6

Имеется в виду работа «Немецкая идеология», которую Марксу и Энгельсу не удалось напечатать. Впервые это произведение было полностью опубликовано Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС на языке оригинала в 1932 г. и в русском переводе в 1933 г. (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 7—544). — Ред.

7

— Елену Демут. — Ред.

8

В рукописи неточность: В.Вольф отбывал заключение в силезской тюрьме Зильберберг в 1834—1838 гг. за участие в студенческой корпорации; в 1846 г. он был привлечён к суду за нарушение законов о печати в связи со статьёй о восстании силезских ткачей и эмигрировал из Германии, чтобы избежать процесса. — Ред.

9

Говоря о вступлении Маркса во владение имуществом, Женни Маркс имеет в виду часть отцовского наследства (6 тыс. франков), полученную им через брюссельский банк в феврале 1848 г. Дальнейшие события, описываемые ею, происходили 1—4 марта 1848 г. — Ред.

10

Упоминаемое обращение Маркса не разыскано. Ответ за подписью Ф.Флокона, в котором, в частности, говорилось: «...свободная Франция вновь открывает Вам свои двери» (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 14. С. 684). — Ред.

11

Имеются в виду восстания в Бадене и Пфальце в мае-июле 1849 г. в поддержку принятой Франкфуртским национальным собранием 28 марта 1849 г. имперской конституции, которая была отвергнута большинством немецких правительств. Этим событиям посвящена работа Энгельса «Германская кампания за имперскую конституцию» (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 7. С. 111—207). — Ред.

12

Воспользовавшись тем, что Маркс в 1845 г. вышел из прусского подданства, правительство выслало его в мае 1849 г. из Пруссии как «иностранца», нарушившего «право гостеприимства». — Ред.

13

Демонстрация 13 июня 1849 г. в Париже была организована партией мелкой буржуазии (Гора) в знак протеста против нарушения президентом и большинством Законодательного собрания конституционных порядков, установленных революцией 1848 г. Демонстрация была разогнана правительством. — Ред.

14

Речь идёт об интервенции французских войск против образованной в марте 1849 г. Римской республики под предлогом её защиты от австрийских войск, которые в то время вели борьбу против итальянского национально-освободительного движения. В результате иностранного вмешательства Римская республика пала. — Ред.

15

— «Порядок царит в Варшаве» и «горе побеждённым». — Ред.

16

5 ноября — ежегодно отмечавшийся в Англии народными гуляниями день разгрома «порохового заговора»; в 1605 г. в этот день заговорщики-католики, одним из которых был Гай Фокс, намеревались взорвать здание парламента вместе с находившимися там членами обеих палат и королём Яковом I Стюартом. — Ред.

17

— брат и товарищ. — Ред.

18

Имеется в виду произошедший в сентябре 1850 г. раскол Союза коммунистов. Уже летом 1850 г. в Центральном комитете Союза обострились принципиальные разногласия между сторонниками Маркса и Энгельса и фракцией Виллиха — Шаппера, отстаивавшей сектантскую, авантюристическую тактику немедленного развязывания революции без учёта реальной обстановки в Германии и в Европе. Большинство Центрального комитета Союза во главе с Марксом и Энгельсом решительно осудило раскольническую фракцию Виллиха — Шаппера и порвало с ней. — Ред.

19

Штраубингеры (Straubinger) — странствующие подмастерья-ремесленники в Германии. Маркс и Энгельс называли так немецких ремесленников, в значительной степени находившихся ещё во власти отсталых цеховых представлений и предрассудков и питавших реакционные мелкобуржуазные иллюзии о возможности возврата от капиталистической крупной промышленности к мелкому ремеслу. Здесь имеются в виду некоторые члены Союза коммунистов, проявлявшие сектантские тенденции. — Ред.

20

Подробно об этой дуэли см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 9. С. 511. — Ред.

21

Лондонское Коммунистическое просветительное общество немецких рабочих было основано в 1840 г. деятелями Союза справедливых с целью политического просвещения немецких рабочих-эмигрантов и пропаганды среди них социалистических идей. После организации Союза коммунистов руководящая роль в обществе принадлежала местным общинам Союза. В 1847 и 1849—1850 гг. активное участие в деятельности Общества принимали Маркс и Энгельс. 17 сентября 1850 г., в связи с тем что большая часть Общества стала на сторону отколовшейся от Союза фракции Виллиха — Шаппера, Маркс, Энгельс и ряд их сторонников вышли из него. С конца 50-х гг. они вновь принимали участие в его работе.

Союз справедливых — тайная организация немецких рабочих и ремесленников, возникшая во второй половине 30-х гг. XIX в. в результате раскола демократически-республиканского Союза отверженных; позднее приобрела интернациональный характер. Общины Союза имелись в Германии, Франции, Швейцарии и Англии. Постепенное сближение руководителей Союза с основоположниками научного коммунизма привело к вступлению Маркса и Энгельса в Союз справедливых. В начале июня 1847 г. в Лондоне состоялся конгресс Союза, на котором он был реорганизован и получил название Союза коммунистов. — Ред.

22

— Лиону Филипсу. — Ред.

23

Имеется в виду первая всемирная торгово-промышленная выставка в Лондоне, происходившая в мае-октябре 1851 г. — Ред.

24

Работа К.Маркса «Разоблачения о кёльнском процессе коммунистов» (см. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 423—491) вышла в свет в Базеле в январе 1853 г., причём вскоре большая часть тиража книги была конфискована при попытке переправить её через баденскую границу. В марте-апреле 1853 г. она печаталась в США в газете «Neue England Zeitung», выходившей в Бостоне, а затем там же отдельной брошюрой. В октябре-декабре 1874 г. работа была перепечатана в немецкой социал-демократической газете «Volksstaat» и вскоре вышла в Лейпциге отдельным изданием.

Кёльнский процесс коммунистов (4 октября — 12 ноября 1852 г.) — провокационный процесс 11 членов Союза коммунистов, организованный прусским правительством. Семеро подсудимых были приговорены к заключению в крепости сроком от трёх до шести лет. — Ред.

25

Речь идёт о Луи Бонапарте, избранном 10 декабря 1848 г. президентом, а 2 декабря 1851 г. в результате государственного переворота провозгласившем себя императором Франции под именем Наполеон III. — Ред.

26

«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркс писал в декабре 1851 — марте 1852 г. Работа должна была печататься в журнале «Die Revolution», издававшемся И.Вейдемейером в США, но ввиду прекращения выхода журнала не была опубликована и вышла отдельной книгой в мае 1852 г. Из-за отсутствия средств Вейдемейер не смог выкупить у владельца типографии большую часть тиража. — Ред.

27

Речь идёт о книге: Szemere B. Graf Ludwig Batthyаny, Arthur Gоrgei, Ludwig Kossuth: Politische Charakterskizzen aus dem Ungarischen Freiheitskriegе. — Hamburg, 1853 (Семере Б. Граф Людвиг Баттяни, Артур Гёргей, Людвиг Кошут. Наброски политических характеристик деятелей венгерской освободительной войны. — Гамбург, 1853). Рукопись книги была отредактирована Марксом. — Ред.

28

— «New-York Daily Tribune». — Ред.

29

Речь идёт о серии статей К.Маркса «Лорд Пальмерстон» (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 9. С. 357—425), две из которых были в ноябре 1853 г. перепечатаны в газете «Glasgow Sentinel». — Ред.

30

Памфлет Маркса «Рыцарь благородного сознания» (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 9. С. 497—527) был написан в ноябре 1853 г. в ответ на клеветническую статью А.Виллиха «Доктор Маркс и его «Разоблачения»», напечатанную в газете «Belletristisches Journal und New-Yorker Criminal-Zeitung» 28 октября и 4 ноября 1853 г. Книга вышла в январе 1854 г. — Ред.

31

— кочевой жизни. — Ред.

32

Имеется в виду ломбард. — Ред.

33

— «The Jersey Independent». — Ред.

34

— буквально: священная дорога. — Ред.

35

Имеется в виду австро-итало-французская война в апреле-июле 1859 г., развязанная Наполеоном III, стремившимся под флагом «освобождения Италии» к территориальным захватам и укреплению бонапартистского режима во Франции. — Ред.

36

В 1858 г. принц-регент Вильгельм (с 1861 г. — прусский король Вильгельм I) призвал к власти умеренных либералов; в буржуазной печати этот курс получил название «новой эры»; на деле же политика Вильгельма была направлена на укрепление позиций прусской монархии и юнкерста. — Ред.

37

— охотно. — Ред.

38

— В. и Я.Гримм. «Храбрый портняжка». — Ред.

39

Памфлет К.Маркса «Господин Фогт» являлся ответом клеветническую брошюру бонапартистского агента К.Фогта «Мой процесс против «Allgemeine Zeitung»» (см. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 14. С. 395—691).

40

— Фридрих-Вильгельм IV. — Ред.

41

Принц-регент Вильгельм (с 1861 г. — прусский король Вильгельм I). — Ред.

42

— Макса Фридлендера. — Ред.

43

— Эстер Козель. — Ред.

44

— Лиону Филипсу. — Ред.

45

— Антуанеттой Филипс. — Ред.

46

— «Капитала». — Ред.

47

Речь идёт о поездке Ф.Лассаля в 1861 г. в Италию, где он встречался с Гарибальди и Мадзини (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 30. С. 211—212). — Ред.

48

«Великими мужами» Маркс и Энгельс иронически называли лидеров немецкой мелкобуржуазной эмиграции после поражения революции 1848—1849 гг., которые выступали с нападками против пролетарских революционеров, выдвигая авантюристические, псевдореволюционные лозунги. — Ред.

49

Партия прогрессистов — прусская буржуазная партия — была создана в июне 1861 г. Выступая за объединение Германии под главенством Пруссии, находилась в то же время в оппозиции к правительству Бисмарка и требовала созыва общегерманского парламента, создания сильного либерального министерства, ответственного перед палатой депутатов. Лассаль в своих публичных выступлениях критиковал прогрессистов как партию, выражающую интересы буржуазии. Партия существовала до 1884 г., когда объединилась с левым крылом национал-либералов в свободомыслящую партию. — Ред.

50

30 августа 1864 г. Ф.Лассаль был смертельно ранен на дуэли румынским дворянином Янко Раковицем. — Ред.

51

23 февраля 1865 г. Маркс и Энгельс направили заявление в редакцию газеты «Social-Demokrat» о прекращении сотрудничества с ней (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-изд. Т. 16. С. 79). В связи с с поднятой Швейцером клеветнической кампанией против Маркса и Энгельса в марте 1865 г. Маркс написал второе заявление с подробным изложением причин отказа от сотрудничества в этой газете (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-изд. Т. 16. С. 86—89).

52

Упоминаемое обращение Маркса не разыскано. Ответ за подписью Ф.Флокона, в котором, в частности, говорилось: «...свободная Франция вновь открывает Вам свои двери» (см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 14. С. 684). — Ред.

53

«Rheinische Zeitung fur Politik, Handel und Gewerbe» («Рейнская газета по вопросам политики, торговли и промышленности») — ежедневная газета, выходила в Кёльне с 1 января 1842 по 31 марта 1843 года. Газета была основана представителями рейнской буржуазии, оппозиционно настроенной по отношению к прусскому абсолютизму. К сотрудничеству в газете были привлечены и некоторые младогегельянцы. С апреля 1842 г. К. Маркс стал сотрудником «Rheinische Zeitung», а с октября того же года — одним из ее редакторов.

В «Rheinische Zeitung» был опубликован также ряд статей Ф. Энгельса. При редакторстве Маркса газета стала принимать все более определенный революционно-демократический характер. Правительство ввело для «Rheinische Zeitung» особо строгую цензуру, а затем закрыло ее.

54

«Deutsch-Franzosische Jahrbucher» («Немецко-французский ежегодник») издавался в Париже под редакцией К. Маркса и А. Руге на немецком языке. Вышел в свет только первый, двойной выпуск в феврале 1844 года.

В нем были опубликованы произведения К. Маркса: «К еврейскому вопросу» и «К критике гегелевской философии права. Введение», а также произведения Ф. Энгельса: «Наброски к критике политической экономии» и «Положение Англии. Томас Карлейль. «Прошлое и настоящее»» (см. настоящее издание, т. 1, стр. 382—413, 414—429, 544— 571, 572—597). Эти работы знаменуют окончательный переход Маркса и Энгельса от революционного демократизма к материализму и коммунизму. Главной причиной прекращения выхода журнала были принципиальные разногласия Маркса с буржуазным радикалом Руге.

55

Энгельс имеет в виду распоряжение от 16 января 1845 г. о высылке Маркса и ряда сотрудников газеты «Vorwarts!» из Франции, отданное французским правительством под давлением правительства Пруссии.

56

«Kreuz-Zeitung» («Крестовая газета») — так называли (из-за изображения в заголовке эмблемы ландвера — креста) немецкую ежедневную газету «Neue Preusische Zeitung» («Новая прусская газета»); начала издаваться в Берлине с июня 1848 года; была органом контрреволюционной придворной клики и прусского юнкерства.

57

«Neue Rheinische Zeitung. Politisch-okonomische Revue» («Новая Рейнская газета. Политико-экономическое обозрение») — журнал, основанный Марксом и Энгельсом в декабре 1849 г. и издававшийся ими до ноября 1850 года. Журнал являлся теоретическим и политическим органом Союза коммунистов, продолжением издававшейся Марксом и Энгельсом во время революции 1848—1849 гг. «Neue Rheinische Zeitung» («Новой Рейнской газеты»). Всего с марта по ноябрь 1850 г. вышло в свет шесть номеров журнала, в том числе один сдвоенный номер (5—6). Редактировался журнал в Лондоне, печатался в Гамбурге. На обложке был указан также Нью-Йорк, так как Маркс и Энгельс рассчитывали на распространение журнала и среди немецких эмигрантов в Америке. Подавляющая часть материалов (статьи, обзоры, рецензии) писалась Марксом и Энгельсом, которые также привлекали к сотрудничеству своих сторонников — В. Вольфа, И. Вейдемейера, Г. Эккариуса. Из произведений основоположников марксизма в журнале были опубликованы «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» Маркса, «Германская кампания за имперскую конституцию» и «Крестьянская война в Германии» Энгельса, а также ряд других работ. В работах, опубликованных в журнале, подводился итог революции 1848—1849 гг., содержалась дальнейшая разработка теории и тактики революционной пролетарской партии. Журнал прекратил свое существование вследствие полицейских притеснений в Германии и отсутствия материальных средств.

58

«New-York Daily Tribune» («Нью-йоркская ежедневная трибуна») — американская газета, выходившая с 1841 по 1924 год. Основанная видным американским журналистом и политическим деятелем Хорасом Грили, газета до середины 50-х годов была органом левого крыла американских вигов, а затем органом республиканской партии. В 40— 50-х годах газета стояла на прогрессивных позициях и выступала против рабовладения.

Сотрудничество Маркса в газете началось в августе 1851 г. и продолжалось свыше 10 лет, по март 1862 года; большое число статей для «New-York Daily Tribune» было по просьбе Маркса написано Энгельсом. Сотрудничество Маркса в газете прекратилось в начале Гражданской войны в США, когда в редакции усилилось влияние сторонников компромисса с рабовладельческими штатами и редакция газеты отошла от прогрессивных позиций.

59

«Das Volk» («Народ») — еженедельная газета, выходила на немецком языке в Лондоне с 7 мая по 20 августа 1859 года. Была основана как официальный орган лондонского Коммунистического просветительного обще ства немецких рабочих. Начиная с № 2 газета выходила при ближайшем участии Маркса, который вскоре становится ее фактическим редактором. В газете «Volk» было напечатано предисловие Маркса к его работе «К критике политической экономии», рецензия Энгельса на эту же работу Маркса, а также ряд других статей Маркса и Энгельса. Всего вышло 16 номеров газеты; выход газеты прекратился 20 августа 1859 г. из-за отсутствия денежных средств.

60

Энгельс имеет в виду запись, опубликованную в издании: «Papiers et correspondance de la famille imperiale».

61

Имеется в виду экономический кризис 1873 г., охвативший Австрию, Германию, США, Англию, Францию, Голландию, Бельгию, Италию, Россию и другие страны, отличавшийся большой силой и глубиной.

62

Речь идет о Просветительном обществе немецких рабочих, основанном в Лондоне в 1840 году. В 1847-—1850 гг., а также в 60—70-х годах XIX в. оно находилось под решающим влиянием Маркса. Ред.

63

Имеется в виду «Deutsch-Französische Jahrbücher». Ред.

64

Революционные бои в Юго-Западной Германии весной и летом 1849 г., проходившие под флагом борьбы за общегерманскую (так называемую имперскую) конституцию. Ред.

65

Немецкое рабочее общество в Брюсселе было основано Марксом и Энгельсом в августе 1847 г. с целью политического просвещения рабочих и пропаганды идей научного коммунизма. Лекции, прочитанные Марксом в этом Обществе, были опубликованы в апреле 1849 г. в «Neue Rheinische Zeitung» под названием «Наемный труд и капи« тал». Ред.

66

— персонаж в пьесах Шекспира «Король Генрих IV» и «Виндзорские кумушки». Ред.

67

Имеется в виду участник баденско-пфальцского восстания 1849 г. Карл Фридрих Бауэр. Ред.

68

Чартизм — первое массовое, политически оформленное, революционное движение рабочего класса в Англии (30—40-е годы XIX века). Ред.

69

Так именовалось левое, революционное направление в чартизме, признававшее насильственные формы борьбы, в противоположность «партии моральной силы», которая стремилась удержать движение в рамках мирной агитации. Ред.

70

Речь идет о восстании тайного революционного бланкистского Общества времен года в Париже в мае 1839 года. Ред.

71

Июньское восстание парижского пролетариата в 1848 году. Ред.

72

В 1850 г. в Союзе коммунистов произошел раскол. Виллих вместе с Шаппером возглавил «левую», авантюристическую группу, которая была исключена из Союза коммунистов. Ред.

73

— битье жен. Ред.

74

«Mouche» — «муха». Ред.

75

— прозвище Фердинанда Вольфа. Ред.

76

«Library» — «библиотека». Ред.

77

Модл-лоджинг-чхаус — казарменное здание с отдельными комнатками для жильцов, общей кухней, общей гостиной и общей комнатой для чтения и курения. В то время в Лондоне было основано несколько таких учреждений; были здания, приспособленные для семей; каждая семья имела несколько комнат; кроме вышеуказанных общих помещений, была также умывальная комната. В этих заведениях, которыми управлял специальный эконом, царила исключительная чистота. Еще и теперь в Лондоне процветают различные модл-лоджинг-хаусы. (Примечание Либкнехта.)

78

Либкнехт приводит выдержки ив адресованного ему письма младшей дочери Маркса — Элеоноры. Ред.

79

— немецкое название чешского города Карлови-Вари. Ред.

80

Он был назван Фоксом по имени героя «порохового заговора» Гвидо Фокса, fПри- мечание Либкнехта.) Умер 19 ноября 1850 года. Ред.

81

Франциска родилась 28 марта 1851 г., а умерла 14 апреля 1852 года. Ред

82

1896 года. Ред.

83

Тусси утверждает, что дом этот, с самого начала или по крайней мере тогда, когда они в него въехали, был номер 1, но я думаю, что она ошибается,. Во всяком случае это скоро выяснится. (Примечание Либкнехта.)

84

На улице Графтен-террес, 9, Маркс жил с октября 1856 по апрель 1864 года. С апреля 1864 по март 1875 г. он жил на улице Мейтленд-парк-род, Модена Виллас, 1. В доме 41 на Мейтленд-парк-род Маркс жил с марта 1875 г. до самой смерти. Ред.

85

Энгельс в статье о Марксе в «Handwörterbuch der Staatswissenschaften», Bd. 6, S. 603 («Словаре государственных наук», том 6, стр. 603. Ред.) и Бернштейн в статье о Марксе в 11-м издании «Британской Энциклопедии» 1911 г. ошибочно указывают 1853–1860 гг. Смотри переписку Маркса и Энгельса, изданную в 1913 году.

86

В оригинале «art», искусства.

87

Более поздние сведения: согласно одной анкете, проведенной во Франции в 1968 г., из шести тысяч мужчин и женщин 60% читают гороскопы. Согласно данным другой анкеты, 58% французов интересуются астрологией, 23% верят в предсказания будущего. Из них 73% женщин. В настоящее время во Франции примерно тридцать тысяч астрологов.

88

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 35, с. 169.

89

The People's Paper, № 207. London, 1856, IV, 19.

90

Ленин В. И. Поли собр. соч., т. 35, с. 364.

91

Ленин В И Полн собр. соч., т 40, с 307-308.

92

Маркс глубоко изучал историю аграрных отношений в России, положение рабочих и крестьян, а также внешнюю политику царской России. Ред.

93

После поражения Парижской Коммуны Лафарг эмигрировал из Франции в Испанию, где вел по поручению Маркса и Генерального Совета I Интернационала борьбу против анархистов-бакунистов. Ред.

94

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 2, стр. 231–517. Ред.

95

Союз коммунистов — первая международная организация революционного пролетариата, основанная Марксом и Энгельсом; существовала с 1847 по 1852 год. Ред.

96

— вторым «я». Ред.

97

Альбигойские войны — крестовые походы, предпринятые по инициативе папства против «еретиков» Южной Франции — христианской секты альбигойцев, получивших название от южнофранцузского города Альби, одного из главных центров движения. Происходили с перерывами в 1209–1229 годах. Ред.

98

«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркс писал с декабря 1851 по март 1852 года. Работа была опубликована в мае 1852 года. Ред.

99

«Система экономических противоречий, или Философия нищеты» — книга французского публициста, экономиста и социолога, идеолога мелкой буржуазии, одного из основоположников анархизма Прудона, выпущенная им в 1846 году. Маркс в работе «Нищета философии» (1847) подверг уничтожающей критике книгу Прудона, показав ее научную несостоятельность. Ред.

100

Работа Маркса, изданная в 1859 году. Ред.

101

Эта резолюция была принята Брюссельским конгрессом I Интернационала в сентябре 1868 года. Ред.