Главная / Аналитика / Материалы / История

ФАЛАНСТЕР НА УЛИЦЕ СЕН-ПЬЕР-МОНМАРТР

Фаланстер на улице Сен-Пьер-Монмартр

Очерк о французским социалисте Шарле Фурье 

Вот уже несколько недель ранней осенью 1837 года соседи по парижской улице Сен-Пьер-Монмартр, что прямо ведет к Монмартрскому кладбищу, не видели старого сосредоточенного человека, обычно утром и вечером выходившего из своего дома и строго по часам возвращавшегося обратно. Потом стало известно, что он уже никогда не выйдет на прогулку. 10 октября этот странный молчаливый человек умер в пустой одинокой своей комнате.

Небольшая похоронная процессия тянулась на Монмартрское кладбище по улице Сен-Пьер-Монмартр, видавшей этого человека живым каждый день – утром и вечером.

А сейчас – только плита на раскинувшемся, как город, кладбище. И надпись такая же странная, каким был сам этот человек:

 

Здесь покоятся останки

ШАРЛЯ ФУРЬЕ

Серия распределяет гармонии

Притяжения пропорциональны судьбам

 

Один поэт образно сказал, что со смертью человека умирает целый мир. Мир Фурье был удивительно яркий, причудливый, даже буйный, не знающий никаких рамок и границ. Это человек в мыслях своих низвергал освященный порядок, он покушался на основы, казавшиеся незыблемыми, – торговлю, семью, праздность одних и непосильный труд других. Он видел и другой мир – ослепительно солнечный, праздничный, ликующий, очень далекий от будничной парижской улицы Сен-Мартин или от улицы Ришелье, где он жил раньше, от мелочных лавок и меняльных контор, от витрин с цветными лентами и соломенными шляпками.

Поэт, наверное, ошибся. Мир Фурье не погиб, он остался в умах его учеников и последователей, а главное – в книгах и рукописях, оставленных этим человеком. Об этих книгах один историк писал, что вид этих огромных томов без оглавления, без пометок страниц, это намеренное отсутствие всякого плана, странные строчки с пляшущими буквами, имеющие такой вид, будто наборщик в беспорядке высыпал шрифт, производят впечатление черной и белой магии!

Но никакой магии не было. Была великая страсть, была мечта сделать людей счастливыми, была гениальная мысль, прорезавшая глыбы времени. Все было продумано и рассчитано. Пусть смеются лавочники, он не смотрит на их дешевые, пестрые витрины, он знает до тонкостей всю их хитроумную механику обмана. Пусть смеются консьержка и старухи, сидящие рядом с ней, он торопится к двенадцати часам дня домой, к себе наверх, на пятый этаж. Ведь это святое время. Его нельзя нарушить ни на мгновенье. Может прийти кандидат – человек, который готов пожертвовать деньги на то, чтобы сделать жизнь иной – разумной и справедливой – по точному плану, разработанному Шарлем Фурье. Вот он идет, сосредоточенный, ушедший в себя, невысокий, худощавый человек в сером потертом сюртуке. Большой карман топорщится, там кусок хлеба; Фурье утром не успел поесть, с шести часов писал, затем вышел, чтобы обдумать новую главу, и снова к полудню домой: ведь в двенадцать может прийти кандидат, от которого будет зависеть успех дела всей жизни. Старый сосредоточенный человек не смотрит по сторонам, он ушел в себя, но эта отрешенность – кажущаяся, он видит все, что делается вокруг, причем не внешнюю оболочку людей и вещей, а их внутреннюю суть, самую сердцевину, пружины, которые движут поступками тысяч людей.

Долог был путь к этому прозрению.

Почти полвека тому назад, в год, когда началась Великая французская революция, вот так же шел по парижским улицам Шарль Фурье, голубоглазый, молодой, легкий, очень живой и наблюдательный. Еще была жива мать, и все, что видел и пережил Шарль, он подробно писал ей в Безансон. Сколько сантимов потратил на завтрак, сколько дал швейцару, но самое главное – как прекрасен Париж. «Он великолепен, – говорилось в одном письме, – здесь все есть, чего только можно пожелать: прекрасные постройки, зрелища, места для прогулок, выставки мод – все, чего душа просит». Прошло пятьдесят лет – все так же прекрасны дворцы великого города, так же шуршат листья каштанов под ногами, ведь уже пришла осень. Но все стало другим вокруг. Что же изменилось? Давно умерла мать, и некому отправлять письма, давно поблекли глаза и побелели волосы. Молчаливый старик идет по тем же улицам, но что же изменилось? Он понял существо этого мира. Он увидел бессмысленные, впустую прожитые жизни, несчастье тысяч людей, отупляющий непосильный труд, дома, где люди, как в клетке, ненавидят друг друга и годами живут, прикованные невидимыми цепями крепче, чем каторжники на галерах. За благопристойными речами, поклонами и улыбками всех этих торговцев и адвокатов он разглядел звериную хитрость существ, готовых сожрать ближнего своего, чтобы самому уцелеть, разбогатеть и возвыситься. Он проклял этот безумный мир и нарисовал людям картину и план подлинно человеческой жизни.

Как же пришло это прозрение?

Шарлю не довелось много учиться, родители его, хотя и состоятельные люди, были прежде всего торговцами. Они все переводили на деньги, все считали, прикидывали, взвешивали. Их занимал один только вопрос: что дешевле? Не что лучше, разумнее, а что выгоднее. Зачем тратить деньги на долгое обучение мальчика, если он сам может учиться торговле, умел бы писать и считать. Но Шарль был из крепкой породы людей. Далеко не силач, слабый здоровьем, мальчик обладал силой воли и характером, которым позавидовал бы любой мужчина. Он хотел стать образованным человеком – и стал им, не учась ни в лицее, ни в университете… После долгого стояния за прилавком Шарль сидел вечерами за книгами, и все, что он узнал, он добыл сам – начиная от основ анатомии и астрономии и кончая пьесами Мольера, стихами Горация, повестями Вольтера.

Дважды убегал он от купцов, к которым его настойчиво посылали родители, но выхода не было, потому что не было средств на учение и жизнь, родители и слышать не хотели о другом пути для сына. Шарль должен быть торговцем. Но Шарль не хотел им быть. Он ненавидел эти занятия, эти унылые конторки и прилавки, где, хочешь не хочешь, надо улыбаться и смеяться. Знаешь, что обманываешь человека, и все равно улыбаешься и кланяешься. С полным основанием он писал впоследствии, что «жизнь представляется длительной мукой тому, кто выполняет свои обязанности без влечения».

Лицемерие и обман, носившиеся в воздухе, которым дышал Шарль, не затронули его. Внутренняя сила сопротивления, развитое чувство чистоты и справедливости позволили ему сохранить выработанные еще в детстве убеждения.

 

Для него мир был единым. Если нужна правда, то она всюду нужна и исключений быть не может. Шарль, возмущенный проделками и обманом владельцев лавки, отводил в сторону покупателей и говорил им правду.

 

На уроках закона божьего его учили, что нельзя лгать, что нужно быть всегда и во всем правдивым. А вечером отец приводил его в магазин и обучал искусству продажи. О нет, ему не говорили «обманывай». Родители, как и все безансонские буржуа, исправно ходили в церковь и повторяли слова катехизиса о честности перед всевышним. Но так уж сложилось в этом мире, что слова словами, а дела делами: одно дело церковь и школа, там нужно говорить подобающие слова, другое дело магазин, где нужно продавать. И здесь уж приходится называть плохое хорошим, старое новым. Но Фурье с детства не принимал этой раздвоенности. Для него мир был единым. Если нужна правда, то она всюду нужна и исключений быть не может. Шарль, возмущенный проделками и обманом владельцев лавки, отводил в сторону покупателей и говорил им правду. Оказывалось, что шелк, который продавали как китайский, в три раза дороже обычного, был совсем не китайский, а такой же лионский, как и в других рулонах. Выяснялось также, что в мешках бразильского кофе («вчера только из Сан-Паоло») лишь десятая часть привезена из-за океана, да и то уже много лет тому назад. Кроме того, обнаруживалось, что точно такие башмаки, какие здесь, в Безансоне, продаются по 12 франков, в Гренобле стоят не более шести. Покупатели, пораженные, смотрели на странного торговца. Отец Шарля с горечью восклицал: «Этот ребенок совсем не годится для торговли». Но жизнь сложилась так, что не только ребенок, но и юноша, а затем и вполне взрослый человек по имени Шарль Фурье, совершенно не годившийся для торговли, занимался ею многие годы. Он, давший себе «ганнибалову клятву» вечной ненависти к торговле, был прикован к ней. Приказчик Фурье стоял за прилавком. Старший продавец Фурье сидел в конторке и вел торговые книги, поистине священные книги буржуа. Разъездной агент Фурье исколесил всю Францию – от Марселя до Бордо и Парижа. Сбылась мечта мальчика из Безансона – увидеть мир. Шарль, правда, не вольным путешественником, а торговым агентом, озабоченно ходил по набережным Базеля, вдоль антверпенских причалов на Шельде, по улицам Гамбурга и Бремена, застроенным старыми, еще гильдейскими домами с решетчатыми окнами. И всюду одно и то же. Медленно, будто бы нехотя открываются дубовые двери с начищенными медными ручками, на брусчатые мостовые надутые, как гусыни, выходят купчихи с девочками в разноцветных панталончиках и неторопливо идут вдоль витрин, заходят в магазины, кланяются, шепчутся, придирчиво поджав губы, осматривают других таких же гусынь с девочками. И кажется, что в Лионе, и в Базеле, и в Амстердаме только и живут вот такие изнывающие от безделья богатые дамы. Но Шарль ходил по этим же улицам не только днем, но и ранним утром. Он видел других женщин – бледных, худых; они, не улыбаясь, быстро шли в предрассветном тумане и за руки вели маленьких девочек и мальчиков. Не выспавшиеся, они терли глаза кулаками и бежали, едва поспевая за матерью. Этих детей вели на работу, в грязный и душный цех, на длинный-длинный день. Солнца эти дети так и не видели. Никто не обращал внимания на голубоглазого молодого человека в клетчатой паре, стоявшего на углу. Но он видел все и впитывал увиденное навсегда.

Годы, заполненные ненавистными торговыми делами, позволили накопить тысячи таких наблюдений и как бы изнутри понять механику этого мира. Причем теперь, не наблюдая ее со стороны, а будучи колесиком механизма.

Главное, что понял Фурье уже в молодые годы, – ужасающую несправедливость, режущий сердце контраст между бесстыдной роскошью лионских хозяев и марсельских купцов и беспросветным животным трудом тысяч согнутых людей, живущих в нищете, без всяких надежд впереди.

Ощущения этой несправедливости настолько сильны, что Фурье выразил их в таблице несчастий пролетария.

 

Он один выносит все повинности, от которых свободен богач, он один лишен естественных прав охоты, рыбной ловли, которыми располагает богач.

Лишенный всего в случае болезни, он имеет в качестве убежища мрачную больницу, общество умирающих, куда ему нередко отказывают в доступе.

Он лишен судебной защиты, для бедняка нет правосудия. Плоды его трудов идут хозяину, а не ему, не имеющему никакого участия в доходе от его тяжелой работы.

 

Многое видел и чувствовал Шарль Фурье в молодые годы, но два факта потрясли его особенно.

Не какие-то сверхъестественные события, а рядовые, даже будничные для того мира, в котором жил Фурье, дела.

В 1799 году торговый дом, где служил Фурье, отдал молодому сотруднику приказание: выбросить в море большой груз риса, начавшего портиться. Казалось бы, убытки фирме: собственными руками уничтожить ценный продукт. И это в то время, как тысячи людей голодают.

Но, оказывается, именно потому-то рис и следует уничтожать. Ведь если его много, то цена на него упадет. Но если в стране голод, да еще запасы риса малы, то цена на него вскочит, как ртуть в градуснике от жаркого дыхания пустыни. А это и нужно тем, кто торгует рисом. Сентиментальные рассуждения о голодной смерти людей тут ни при чем. Торговля есть торговля, дело есть дело, нужно любым путем добывать деньги…

Другой случай, также поразивший Фурье, был на первый взгляд еще проще, еще обыденнее. Однажды Фурье вместе с товарищем зашел пообедать в небольшой парижский ресторан. Спутник Шарля был молодым коммивояжером, недавно приехавшим из местности, славившейся своими яблоками. Первое, на что он обратил внимание в ресторане, были яблоки. Коммивояжер изменился в лице. Одна штука – десять су. Невероятно! Ведь совсем рядом – шесть часов на дилижансе – на одно су можно купить восемь яблок. Да каких! А за десять су – восемьдесят – их не унести в большой плетеной корзине.

Тысячи раз Фурье видел все это. Но здесь он особенно остро почувствовал нелепость, полную бессмысленность существующего устройства человеческой жизни. Люди обманывают себя и других, делают жизнь запутанной, сложной и невыносимой.

Яблоко, яблоко… Дело не в нем, конечно. Это лишь капля, переполнявшая чашу, звено в цепи.

Неужели нет выхода, неужели нельзя все изменить, устроить жизнь человеческую разумно, целесообразно, чтобы никто никого не обманывал, чтобы все были счастливы?

Впоследствии Фурье сравнивал это яблоко ценой в десять су с яблоком, упавшим, по преданию, на голову Ньютона и послужившим толчком к открытию теории тяготения.

Фурье утверждал, что в мире было четыре знаменитых яблока: два гибельных – яблоко Евы и яблоко Париса, из-за которого возникла троянская война; два благотворных – Ньютона и его.

Сперва смутно, потом все яснее и отчетливее Фурье как бы видит внутренним взором другой мир – дворцов и солнечных домов, зеленых парков, доступных всем, мир радостных людей. Содружество людей, которым не из-за чего враждовать, они вместе работают и отдыхают.

Странная жизнь была у торговца Шарля Фурье. Он торговал, ненавидя торговлю. Он жил в обществе, которое ненавидел, понимая его несправедливость. Он хотел рассказать людям о том мире, который видел так ощутимо реально, но, лишь начиная говорить, сталкивался с непониманием и насмешкой.

Наверное, в мире не было другого такого торговца, как Шарль Фурье, который бы не горевал, полностью разорившись. А это было действительно так. Революционная буря, гремевшая над Францией в конце восемнадцатого столетия, крушила и не такие твердыни, как лавка Фурье. Монархисты, стремившиеся сохранить Лион от армий якобинского Конвента, использовали все имущество Фурье: и тюки с хлопком – на сооружение баррикад, – и продовольствие, и другие товары.

Полтора года свободный от всякой собственности, Шарль Фурье живет жизнью солдата революционной армии.

На всю жизнь осталась у него любовь к армии, воинскому порядку, особой эстетической стороне воинского строя. Красные и синие мундиры, блестящая сталь штыков, тяжелая ткань знамен – все это воспринималось им слитно, как единая, красочная, организованная сила, как некое многоликое живое существо. Люди, слитые в коллектив, имеющие общую цель, единый план жизни – это великая сила, перед которой не устоит ничто. Он особенно понял это в армии. Много раз впоследствии, уже старым человеком, выходя со своей тихой улицы Сен-Пьер-Монмартр на Елисейские поля, Фурье не мог не остановиться, видя воинский строй и слыша дробный неумолимый нарастающий шаг гвардейских полков и перестук барабанов. В эти минуты он забывал о том, что это уже не те революционные войска, которые наводили ужас на всех европейских монархов и защищали республику. Эти полки, послушные разным монархам – и Бонапарту, и Карлу X, и даже толстому королю-буржуа Луи Филиппу, – часто защищали неправое дело.

Он видел слитную силу коллектива, и будущий мир ему виделся именно таким коллективом дружных, свободных людей. Но его будет скреплять не единая команда и одинаковая форма, а глубокая внутренняя, разумная связь…

Девятнадцатый век Фурье встречает сложившимся мыслителем.

То, что впитывалось капля за каплей из мира, в котором он жил, то, что разгоралось в душе, превратилось теперь в огонь, который сжигал все на своем пути.

Фурье гневно бросает вызов буржуазной цивилизации. Он срывает покровы слов, лозунгов, пустых обещаний и показывает жизнь такой, какова она есть. Причем видит то, чего не видели современники.

В этой цивилизации, писал он, зло делает десять шагов вперед, когда добро делает один шаг. Машина – это добро, но она разоряет тысячи ремесленников, делает нищими, бездомными, а то и просто преступниками беспризорных людей, вчера еще трудившихся в своих мастерских. Большой город – это добро, но зло также делает свои десять шагов. Блага этого города – театры, книжные лавки, фонари – доступны едва ли десятой части жителей. Большинство ютится в темных, сырых каменных норах, их даже не назовешь квартирой. Десять шагов зла… Они все время стучат в сердце Фурье.

В этом мире все навыворот, говорил Фурье: интересы людей противоположны, единства между ними нет. Война всех против всех кипит в столицах и в маленьких городках, в каждой клеточке этого строя.

Врач желает, чтобы было как можно больше болезней, а прокурор – судебных процессов в каждой семье. Архитектор мечтает о пожарах, которые бы уничтожили четверть города, а стекольщик – о граде, который перебил бы все стекла. Портной, сапожник очень довольны, если публика получает скверные ткани и непрочную кожу, так как в этом случае одежда и обувь изнашиваются втрое быстрее, к их вящему благополучию. Для содержания суда во Франции ежегодно должно совершиться 120 тысяч преступлений. Так, в цивилизованном обществе, заключает Фурье, каждый индивидуум находится в состоянии непрерывной войны с коллективом.

Самым отвратительным пороком современной ему цивилизации Фурье считал то, что она рождает у людей отвращение к труду. Труд, который должен быть радостью, основой жизни, интересным, увлекательным делом, становится здесь проклятием. Он уносит физические силы, влечет за собой болезни, он протекает в грязных полутемных мастерских, длится по шестнадцать часов. Нет, не радость несет эта «смягченная каторга». Разве можно любить такой труд?

Фурье осуждает не только противоестественный мир, но и все попытки его защитить, обелить и приукрасить. Одним из таких извечных покровов была религия. Еще в детстве религия предстала перед Шарлем неотделимой от чувства страха. Вечные угрозы проповедников, все их кипящие котлы и дымящиеся сковороды, предназначенные на том свете для грешников, подавляли мальчика, так чутко воспринимавшего зло и фальшь окружающего мира. В мире, созданном его воображением, человек, прежде всего, свободен. Его никто не запугивает. Он не аскет, не отшельник, ему не надо никого обманывать и потом замаливать грехи. Человек живет полнокровной жизнью, а главное, люди, соединенные в коллективы, совсем не такие бессильные, какими бы их хотела видеть религия. Они могут познать тайны природы и воздействовать на нее. Фурье освобождал человека от духовных цепей. Церковь не могла ему простить этого. За год до смерти Фурье специальным декретом – энцикликой тогдашнего папы римского Григория XVI – его учение было осуждено. Книги мыслителя были занесены в специальный список, который торжественно именовался по-латыни «Индекс либрорум прохибиторум» – индекс запрещенных книг. Эти книги, под страхом отлучения от церкви, не смел читать ни один католик.

Таким же лживым был и политический строй страны.

Фурье на себе испытал старый порядок в дореволюционной королевской Франции. Его мечты стать военным инженером не могли сбыться. В инженерную школу принимали только дворян – «белую кость и голубую кровь», – а Фурье был сыном торговца, человеком третьего сословия – после дворянства и духовенства. Это была первая социальная несправедливость, с которой он столкнулся.

Революция многое изменила во Франции. Вчерашние адвокаты и торговцы становятся министрами, даже безвестный артиллерийский поручик Бонапарт стал императором. Однако глубокая несправедливость общественного порядка все равно осталась. Бедняку обещали права и свободы, но не давали ни работы, ни хлеба. Свобода, равенство и братство, провозглашенные революцией, не затронули основной массы людей. Лишь единицы в начале девятнадцатого века понимали это, и Фурье был одним из них. Он был одним из первых социалистов-утопистов, то есть мыслителей, осознавших, что одной политической революции недостаточно, нужна революция социальная, изменяющая не только власть, но и собственность, и положение человека в обществе.

 

Свобода, равенство и братство, провозглашенные революцией, не затронули основной массы людей.

 

Что касается политической или социальной свободы, пишет он, то ее совершенно лишен весь бедный класс общества, принужденный закабалять себя наемным трудом, порабощающим душу в неменьшей степени, чем тело.

Фурье пророчески говорит о том, что миру лжи грозит неизбежная гибель. Весь этот мир подобен Помпее.

Он живет на грани катастрофы. Нынешнее затишье, писал он, лишь революционный антракт, мгновенный отдых Везувия. Гибель будет всеобщей. Поднимутся не только бедняки Лиона и Лондона, не только доведенные до состояния животных крестьяне Прованса и Сардинии, но и народы заморских колониальных территорий.

Фурье не был обманут мишурным блеском бригантин и каравелл, стоящих под разгрузкой в марсельском порту. Золото, пряности, кокосовое масло, какао, доставленные из Африки и с Вест-Индских островов, не слепили ему глаза. Как и всегда, этот мечтатель и фантазер был прозорливее самых трезвых и практичных людей – он смотрел в глубь вещей.

«Колониальные притязания, – писал Фурье, – вызвали к жизни новый вулкан: ярость негров превратит Америку в обширную гробницу, отомстит завоевателям за муки туземных рас, которых они уничтожали».

Но Фурье не хочет, чтобы вулкан проснулся. Он противник революционной борьбы, считает ее негуманной и разрушительной. Он наивно полагал, что история может обойтись без насилия, стоит только пробудить в людях скрытые силы и чувства.

Враждебный человеку строй цивилизации должен быть заменен другим, естественным, совпадающим со страстями человека, с его потребностями.

Прежде всего, считал Фурье, необходимо объединить людей, чтобы не было между ними жестокой вражды и конкуренции. Для этого интересы каждого человека должны совпадать с интересами всего общества. Но чтобы достичь такого единства, следует совершенно изменить существующий порядок жизни и труда людей. Мелкие клочки земли, к которым привязан крестьянин, неразумны; труд в одиночку малопродуктивен. Не более продуктивен и труд многих людей, согнанных на одно поле, которое им не принадлежит, или под одну крышу чужого для них дома. Наемный труд – это труд вынужденный, люди работают из-под палки, кое-как, чтобы не умереть с голоду.

Основу будущего общества должна составлять дружная семья людей, имеющих единые интересы, – так называемая всеобщая ассоциация. Она будет состоять из многих ячеек – фаланг, объединяющих 1600 – 2000 человек. Все члены фаланги будут жить в одном здании – фаланстере. Это дворец, превосходящий своими размерами все самые большие здания мира – и Версальский дворец, и Букингемский в Лондоне, и Петербургский Зимний дворец. Центральная часть фаланстера крытыми ходами соединена с боковыми крыльями. Здесь размещено все, что нужно для жизни людей: мастерские, библиотека, театр, столовые и, конечно, жилые комнаты. Люди вместе трудятся, вместе обедают, вместе отдыхают. Здесь нет нищих и безработных, нет зависти и вражды, всем обеспечено право на труд и отдых. Каждый член фаланги будет жить лучше, интереснее, обеспеченнее, чем любой современный богач.

Но присмотримся пристальнее к жизни в фаланстере. Спальни неодинаковые, да и пища в общих столовых разная. Это зависит от личных средств людей. Что же, сохраняются богатые и бедные? И да, и нет.

Ведь фаланга, по мысли Фурье, создается на основе добровольного пожертвования богатых людей, покупающих акции – ценные бумаги. На собранные деньги приобретается участок земли, возводится фаланстер и все, что необходимо для совместного труда. Те, кто не внес денег в общий фонд, также являются равноправными членами ассоциации. Они получают все необходимое. Но как же распределяется доход от совместного производства? 5/12 получают те, кто непосредственно занят на производстве, 4/12 – те, кто внес деньги на организацию фаланги, и 3/12 – люди таланта: писатели, художники, получающие вознаграждение за свои произведения. Фурье считал, что в ходе совместной жизни и изменения условий труда все захотят физически работать – весело, дружно, интересно. Так что некоторые люди смогут получать два или даже три вида дохода. Плата за труд зависит от его тяжести. В фаланге нет частного домашнего хозяйства. Все общее. Но нет и уравниловки, нет одинакового казарменного распределения. Фурье искренне рассчитывал привлечь таким образом богатых людей в фаланги, ради этого он сохранял и частную собственность, и классы, и нетрудовые доходы.

В будущем же, по его мысли, различия бедных и богатых сотрутся, исчезнут.

Фурье продумывал все до деталей. В его воображении будущий мир вырисовывался выпукло и зримо, как живой.

Чуда здесь не было. Был сосредоточенный поиск: как сделать труд радостью, а не тяжелой и ненавистной ношей?

Прежде всего, это должен быть труд коллективный, разумно, по единому плану организованный. Труд, по возможности свободный от непосильной изнуряющей тяжести. Технические усовершенствования и изобретения должны облегчить его.

С затаенной радостью и надеждой он ежедневно возвращался к видению, которое не оставляло его никогда.

Вот на заре распахивается дверь фаланстера – и три десятка производственных групп, высоко подняв развевающиеся полотна флагов, парадным маршем расходятся по полям и мастерским. Загорелые мускулистые юноши и стройные девушки. Красивые тела, улыбающиеся лица, упругий шаг сильных и независимых людей, идущих на работу. Фурье гениально предвидел, что труд может стать радостью, если он интересен, если в людях пробужден дух соревнования, если в труде раскрываются способности человека.

Это была самая смелая мечта Шарля Фурье. Можно было представить себе что угодно: сверкающие дворцы, любые одежды и яства, хитроумные машины, даже банкира Ротшильда, отдавшего свои миллионы фаланге и живущего там со своими домочадцами. Но людей, радостно идущих трудиться, не мог представить никто. Фурье видел их как живых. Видел тем ярче, чем чаще встречал понурых и вялых наемных рабочих, бредущих в смрадную кузницу.

Коллективный труд многих фаланг, которые постепенно охватят одну страну за другой, совершит подлинные чудеса.

Трудовые армии, объединяющие миллионы людей, превратят пустыню Сахару в цветущую страну, покроют ее слоем земли, увлажнят, засадят деревьями, закрепят пески. Будут построены каналы на Панамском и Суэцком перешейках, и кораблям не придется огибать южную оконечность Америки – мыс Горн – и Африки – мыс Доброй Надежды. Над Северным полюсом повиснет искусственное светило – «Северный венец», и вечные льды Ледовитого океана будут постепенно растоплены; судоходство станет беспрепятственным. Но этого мало. Преобразованная, оздоровленная, разумно использованная наша планета пошлет в мировое пространство космические излучения. В мироздании возобновится созидательная деятельность.

Вот куда улетела мечта Фурье, опираясь на скромную фалангу – коллектив дружных, вместе живущих людей.

Если Циолковского, жившего через сто лет после Фурье и выдвигавшего идеи полета в космос, не понимали и объявляли чудаком и фантазером долгие годы до Октября, то как же относились к планам Фурье? Он ведь писал о преобразовании планеты в век, когда, пыхтя, натужно ползли паровозы с длинными трубами, а конные курьеры оставались еще самой надежной связью…

Неудивительно, что эти прозрения Фурье вместе с надеждой превратить труд в радость воспринимались современниками как безумство.

В чем же видел он путь к осуществлению своей мечты? Разнообразие труда – вот основное звено в его идеях.

Человек не может и не должен всю жизнь быть прикованным к одному и тому же занятию, да еще однообразному. Если нельзя совершенствовать ни инструмент, ни характер движений, ни порядок операций, короче говоря, если нет творчества, труд превращается в постылое, отупляющее занятие. Нельзя любить такой труд.

Фаланга организует ряд серий, то есть видов занятий. Серии садовников, ткачей, столяров и десятки других выполняют определенные работы в области промышленности или сельского хозяйства.

Человек должен иметь возможность пробовать свои силы в разных сериях. Пусть по часу, по два, но человек с удовольствием будет занят на разных работах. Кузнецу хочется выращивать и разводить розы, учить детей гимнастике и писать стихи. Он сможет это делать, он не будет навек привязан к горну и наковальне. Все жесткие рамки и границы между трудом промышленным и сельскохозяйственным, умственным и физическим должны быть сломлены. Никто не может обладать монополией на один какой-то вид труда. Отупляющее однообразие деревенской жизни должно отойти в прошлое.

«Я полагаю, – писал Фурье, – что дюжины лет будет достаточно, чтобы превратить в людей эти животные автоматы, которые называются крестьянами».

Развлечения, продолжал Фурье, которые ныне – удел столиц и королевской резиденции, доберутся до самых мелких сельскохозяйственных кантонов.

Но как этого достичь?

Вместо громоздких театральных групп, приспособленных для парижских залов и бродячих балаганов с их немудреным реквизитом и репертуаром будут созданы специальные дружины искусства. Дружины странствующего рыцарства – так их назвал Фурье. Это должны быть действительно рыцари, подобные Дон Кихоту, – добрые, чуткие, готовые бескорыстно служить людям. Такие актеры сменят крикливых и тщеславных, самодовольных щеголей, избалованных подачками завсегдатаев лож.

Дружины актеров-рыцарей донесут радость искусства до самых отдаленных уголков Земли. Фурье видит все это воочию – вот они, «розовые дружины» из Персии, «сиреневые» из Японии, дружины «гортензии» из Мексики.

Но и туда не будут принимать никого, предусматривал Фурье, кто не провел трех кампаний в трудовых армиях.

Еще одно условие радостного труда – привычка и воспитание.

Для этого прежде всего следует отказаться от древнего постыдного взгляда на женщину как на существо низшее. Не только невежественные торговцы, напыщенные офицеры, лицемерные служители церкви оправдывали этот несправедливый взгляд. Самые образованные и знаменитые современники Фурье были во власти этого чудовищного предрассудка. Наполеон был убежден, что «женщины не имеют общественного положения», что это низший пол. Философ Шопенгауэр писал о женщинах как о существах промежуточных между ребенком и мужчиной, не способных к какой-либо серьезной деятельности.

Никогда еще никто за тысячи лет человеческой цивилизации не сказал столько хороших слов о женщинах, как Шарль Фурье, так и оставшийся одиноким всю жизнь. Он подумал обо всех: о женах, проводящих часы, дни и годы за бесконечной домашней работой; о девушках с их трудным выбором и часто несчастной любовью; о матерях, которые уходят на работу на долгих 12 – 14 часов и бросают без присмотра детей. Фурье доказал, что чем свободнее и равноправнее женщина, тем быстрее развивается все общество. Он смело писал, что женщина, получив свободу, превзойдет мужчину во всех областях деятельности, где не потребуется особой физической силы. Это говорилось тогда, когда женщины не имели права голоса, не могли получить высшего образования, были просто бесправной и бессловесной собственностью мужа или отца.

С детских лет, считал Фурье, нужно воспитывать в человеке мысль о равенстве полов, точно так же, как и привязанность к труду. Следует уже с раннего возраста развивать задатки, заложенные в каждом ребенке. Пусть мастерят и строят, смотрят на картины и слушают музыку, охраняют цветники, разводят бобров и учат голубей, подметают улицы.

Фурье видел счастье в полном и гармоничном развитии всех страстей, всех потребностей человека. И эта справедливая мысль великого социалиста переживет века.

Многое наивно у Фурье, многое даже фантастично. В его книгах есть странные страницы, где подробно описаны моря со вкусом лимонада, превращение акул и тигров в антиакул и антитигров, служащих людям. Но это фактически не более чем литературный прием, такой же, как государства лилипутов и лапутян у Свифта.

Противники идей Фурье представляли все учение его фантастичным, а самого Шарля Фурье – безумцем. Фурье не был безумцем. Он был великим мечтателем, упорным и благородным. Но самая смелая мечта остается только мечтой, если нет условий для ее воплощения в жизнь. Ограниченность Фурье в том, что он не видел этого. Да он и не мог этого видеть в свой век. Он был уверен, что слова, убеждения, сила примера могут изменить мир. Но этого было недостаточно. Только борьба масс может осуществить мечты о справедливом обществе. Фурье был бесконечно далек от народа. Трагедия его – одиночество. Кому он только не писал! Императору Наполеону и министру Полиньяку, банкиру Ротшильду и владельцу угольных копей Перье. Молчание, презрительное молчание было ответом. Попытка немногочисленных учеников организовать фалангу потерпела неудачу. Не мог существовать островок счастья в море нужды и взаимной вражды. В Лионе, городе, где он жил много лет, восставшие рабочие громили фабрики и сжигали торговые книги, столь ненавистные ему, камнями встречая конных жандармов. Но гром лионского восстания, крепнущий голос пролетариев не доходил до улицы Сен-Пьер-Монмартр. До последнего дня великий мыслитель и мечтатель смотрел голубыми немигающими глазами за грань черепичных крыш и закопченных мансард.

Он видел свой радостный мир, но так и не узнал дорогу, ведущую к нему.

«Заговор справедливых. Очерки»​


ДРУГИЕ ЗАПИСИ
МИЛИТАРИЗМ И АНТИМИЛИТАРИЗМ
«ДЕЛИКАТЕСЫ» В БЛОКАДНОМ ЛЕНИНГРАДЕ: МИФ О ЖДАНОВЕ
ГОРОД СОЛНЦА ВСТАЕТ ИЗ ПОДЗЕМЕЛЬЯ
ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ БЕРЛИНСКИХ РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ СОВЕТОВ
РАБОЧАЯ ПАРТИЯ КУРДИСТАНА И КУРДСКИЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ В 1970-Е ГОДЫ
ФАБРИКАНТ – ВРАГ ФАБРИКАНТОВ



НАШИ КНИГИ

Описание

КРУЖКИ

Учитесь вместе с группой Engels!

МИЛИТАРИЗМ И АНТИМИЛИТАРИЗМ

Милитаризм и антимилитаризм
К. Либкнехт поставил своей задачей борьбу за ее интернациональное, антимилитаристское воспитание, чтобы предотвратить возможность ее использования правящими кругами против рабочего класса и широких трудящихся масс.
Подробнее...